Прислушайся к себе. Какая музыка звучит у тебя внутри? В бесконечности бессчётных вселенных мы все — разрозненные ноты и, лишь когда вместе, — мелодии. Удивительные. Разные. О чём твоя песнь? О чём бы ты хотел рассказать в ней? Если пожелаешь, здесь ты можешь сыграть всё, о чём тебе когда-либо мечталось, во снах или наяву, — а мы дадим тебе струны.

crossroyale

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossroyale » межфандомные эпизоды » и возвышает не цель, а сама жажда познания


и возвышает не цель, а сама жажда познания

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

- и возвышает не цель, а сама жажда познания -
http://funkyimg.com/i/2berW.png
«Случайность! Все, что мы делаем, случайность! Боже мой, да неужто мы не имеем права
на хоть сколько нибудь логический ход вещей?!»

участники:
Гарри Харт & Джим Мориарти

время и место:
21&41 // 2001
35&55 // 2015

сюжет:
Просто попытка взять на слабо. Желание насолить тем классным ребятам, которые всегда так отлично понимают, что происходит с их жизнями. Лондон, Нью-Йорк, танцы и костюм, приёмная и бесконечное ожидание - когда, наконец, в жизни хоть что-нибудь станет ясно.

+3

2

Бесконечное унижение. Ему двадцать один год, у него выпускной год в Оксфорде, (в который он даже не хотел идти), и он чувствует бесконечное унижение, сидя на кресле из мягкой кожи в приёмной ателье Кингсмена. Джим в протертых джинсах и самых простых кроссовках. Он ехал сюда на электричке и автобусе, у него всего сто фунтов в кармане и нет даже журнала с собой, чтобы отвлечься и занять мозги. Он приехал сюда из кампуса, чтобы пообедать с братом и отцом, но последний, - в самый последний момент - отменил встречу, а первый задерживается со своей работой, со своей бесконечной работой в его новой замечательной жизни, и даже не думает спускаться вниз. Или пустить своего гостя дальше трёх шагов от входной двери. Всё здесь кричит Джиму «тебе здесь не рады», и он с отчаянным энтузиазмом подхватывает и развивает эту мысль. На исходе трёх часов ожидания это совсем уже не юношеский максимализм.

Джим встаёт, чтобы улечься грудью на стойку секретарши, или кто у них тут сидит на рецепшене, чтобы утянуть себе старомодный телефон с диском и трубкой с кручёным проводом (олдфешн, который стал последнее время Джиму просто отвратителен). Он набирает внутренний код, соединяя с кабинетом Арчи. Тот ещё недостаточно крут, чтобы иметь личного секретаря, но считает себя вполне вправе не подходить к телефону целых пять гудков. «Имей терпение, Джим, у меня серьёзная работа». Джим лишь уныло смотрит на наручные часы, которые отсчитывают полчаса до последнего поезда. «Ладно, в следующий раз», - телефонный аппарат подчиняется вложенному в резкое движение усилию, и скользит по гладкой стойке. Задумчиво замирает у самого края, подумывая, - не свалиться ли прямо на нос этой дурной тетке, которая имела особые инструкции от начальства. Имел бы Джим эти инструкции. Криво положенная трубка всё-таки заваливается набок, трагически минуя обладательницу этого длинного носа, и заводится в противном писке пустой линии.

А Джим уходит поднимать с кресла куртку с рюкзаком, чтобы покинуть поскорей эту зону бесконечного унижения.
И он уже натягивает куртку, и одним плавным жестом надевает свой рюкзак на плечи, чтобы развернувшись, подслеповато наткнуться на какого-то агента, спешащего по своим, таким, безусловно, важным, секретным делам. Мориарти не тушуется и отступает на полшага назад. Болезненно безупречный костюм плохо контрастирует с его собственным нарядом. Галахад, или как его там зовут вместо настоящего имени. Клички присущи собакам. Вся эта шпионская чепуха только о псах на служении у короны. Джим фыркает негромко. Если бы его стало привлекать нечто подобное, то он скорее подался бы в BDSM. Там подобные отношения представлялись ему чем-то более честным. Сохраняющим хотя бы надежду на двусторонний обмен. Но в своих предпочтениях в этой жизни он уже был более или менее уверен.  Достаточно, чтобы найти человека напротив симпатичным, и умеющим держаться. Даже слишком. Будто оживший персонаж с открытки в стиле ретро.
– Хотите конфетку? – Он натыкается в своём кармане на кулёк, и протягивает одну. Не дожидается, правда, пока её примут, и опускает в карман чужого пиджака. Свою Джим разворачивает уже на ходу, покидая пределы идеально чопорного чистилища с яркой вывеской из золотых букв.

В следующий раз у него с собой книга, и конфеты кончаются в первые полчаса. Голова отвратительно гудит после прошедшей ночи, очередной студенческой вечеринки в клубе с названием из бессмысленной вереницы греческих букв. На столике рядом возвышается башня из трёх стаканчиков кофе на вынос. Здесь ему горячих напитков за ожидание не предлагают. Джима бесконечно раздражает, что он должен ожидать даже очередного нравоучения от старшего брата. Арчибальд слишком переживает из-за возможного скандала с королевской семьёй. Мориарти вопрос не беспокоит и капли – ведь, в конечном счете, от него все ушли довольными. Он ловит агента у самого выхода.
– Там дождь. Поделитесь со мной вашим зонтом, – он наглый, он юный, и с рождения умеет командовать кем-то старше и весомее себя безо всякой дерзости. Его выговор, походку, происхождение невозможно скрыть за одеждой из марксэнспенсера и простыми жестами, которые он мастерски скопировал от своих сверстников. Впрочем, и это бы не помогло: при всём своём потрясающем пренебрежении, брат вряд ли оставил хоть кого-то без особых инструкций о личности младшего родственника. Даже без фотографии на столе.

Через пару месяцев он впервые появляется в златобуквенном чистилище, одетым в строгий костюм. В этот раз Мерлин не застаёт себя ждать, и у дверей их встречает машина. Они едут слушать оркестр, смотреть на нелепые залпы в воздух, которые надолго застревают в мозгу набатным боем. Они едут отдавать долг перед фамилией, которой оба давным-давно уже не пользуются, и предавать земле их главное связующее звено. Причины оставаться тают туманной дымкой перед яростным желанием сбежать.

На всём сумбурным промежутке между тем самым, далеко не первым, вечером в чистилище ателье, и смятым последним днём в стенах кампуса его студенческого общежития, - Джим шлёт смешливые емеилы на заветный адрес с префиксом kingsman.uk, и это не может отдаваться в его груди немного дурацкой, подростковой горделивостью.
Ведь чем шире развивается интернет, тем шире и глубже становится пропасть между тем Джимом из Оксфорда, тем парнем, что, наконец, определился, кто выходит по утрам из двери его комнаты, чьи выходки - любые! - сойдут ему с рук, и стекут отсутствием последствий, как с гуся вода.
И тем, кем он был в непрекращающемся потоке единиц и нулей, по ту сторону экрана, за кадром.
Пропасть становилась всё больше. Чем сильнее технологии, тем дальше фамильное, тем непостижимее - реальное.

+4

3

Инфантильность, причём инфантильность, что называется, истинная, концентрированная – далеко не то качество, которым стоит гордиться взрослому человеку, тем более отчитывающемуся перед лицом, которое не смеют лицезреть простые смертные, они в таких кругах, где его всегда можно найти, не обитают, даже не забредают по ошибке. О ребячестве целенаправленно взращённом единого мнения нет – всё агентство давно разбилось на два лагеря, и каждый из них стоял на своём.

Одни были уверены, что намеренное и осознанное уподобление малым детям рано или поздно приобретёт катастрофические настроения, в то время как сторонники противного мнения считали, что лучшего способа уберечь себя и окружающих от последствий увиденного, услышанного, сделанного и тем паче несделанного просто не найти. Защитный механизм, инстинкт психологического самосохранения, побочный эффект продолжительного пребывания в непосредственной близости от того, что не убивает на месте, но долгое время обитает под крышкой черепа, пока её счастливый обладатель сам не соблаговолит догадаться, что пора бы уже и честь знать.

Вот, что скрывалось за кричащей расцветкой костюмов Ланселота, вот, что двигало Мерлином, когда кто-то непосвящённый смел посягать на его личное (пускай часто подобное заявление в стиле «моё, не трогать, не дышать, не смотреть, можете и соблаговолить отвернуться, если не трудно» оказывалось весьма спорным) имущество, и вот, почему сам Галахад как максимум в ответ на просьбу объяснить своё опоздание на очередное собрание лишь пожимал плечами. Всё это оставалось своего рода феноменами, поскольку любитель «изюминки» в своём внешнем виде в мастерстве владел искусством маскировки, тотальный собственник делился с напарником едва ли не последней рубахой, а Харт отличался умением появляться в нужном месте в нужное время. Они были профессионалами своего дела, и многолетний опыт успешных миссий и впечатляющих результатов служил тому наилучшим доказательством, а посему для «чудаков» существовали соответствующие негласные поблажки. Даже если возникали какие-то разногласия с начальством, все агенты, вне зависимости от занимаемой позиции относительно таких внерабочих вольностей, стояли друг за друга горой, скалой, а нередко и натуральным вулканом, тягаться с которым было элементарно бессмысленно. Другое дело – отношения между собой, являющие нечто не поддающееся описанию, сложно устроенное, но, во всяком случае, неизменное.

Однако на каждое правило найдётся своё исключение, и Гарри обрёл его в лице Арчи, как он именовал агента Мерлина про себя и то лишь в его отсутствии.

Безусловно, все они были не без своих скелетов в шкафу, и всё же отдельные персональные кладбища просто не могли не вызвать повышенного интереса, который Харт, благодаря своему природному и непретенциозному любопытству, всячески поощрял. Были с ним связаны самим непосредственным образом и проявления беспечной непунктуальности. Слежка, пускай и самая безобидная, без вмешательства, без мотивации и просьб со стороны, требовала полной самоотдачи и солидной доли свободного времени, чего мужчина никогда не жалел. Чувство долга – вот, что имело значение. Долг перед погибшим Ли Анвином не лишал сна, и всё же Гарри не спешил проверять, изменится ли ситуация, если он оставит маленького Эггзи в покое. Он принципиально не вёл счёта с Арчибальдом, не видя смысла в состязании «твоя задница должна быть благодарна мне за своё неоднократное и счастливое спасение». Может, срабатывал принцип товарищества, может, джентльменства, однако всё так или иначе упиралось в предчувствие чего-то многообещающего, чего-то окупающего всякое ожидание. Галахад откровенно ненавидел в себе эту черту, ненавидел мифическую надежду, от которой прок был разве что на заданиях, когда упорству в безвыходной, на первый взгляд (да, впрочем, и на второй, и на третий), ситуации жизненно необходима солидное основание.

И всё же её плоды явились по его душу. Не могли не. Первичная оценка фрукта показала, что он имел мало общего со своим старшим братом и всё же сомнений не оставалось – перед ним был не кто иной, как ещё один отпрыск рода Мориарти. Не черты лица, не обрывки данных, что уже имелись на его руках, но взгляд, этот прямой взгляд молодого человека, знать не знавшего ни что за звери эти «взрослые», ни с чем их есть. Новый век преподносит множество сюрпризов, и Гарри благодарен за каждый из них. Он не оборачивается вслед удаляющейся фигуре, но задумчиво склоняет голову на бок, автоматически переводя угощение в разряд сокровенной тайны, до которой нет уровня доступа ни у одной из существующих форм жизни, включая его самого. Ещё рано, пока не созрела.

Ему нравится бдительность Мерлина, симпатична своей трогательностью. Семейные узы – и этим всё сказано. Он прячет улыбку, когда коллега едва заметно и всё же хмурится в попытках быть тактичным и непреклонным одновременно. Он пожимает плечами – и этим всё сказано. Если Артур не нашёл способа противостоять этому аргументу, то куда уж Арчи? Он продолжает свои наблюдения и не подаёт вида, когда вновь сталкивается нос к носу с Джимом, с этой роскошью непредвзятости и покоряющей самоуверенностью. Галахад делит одно пространство под зонтом на двоих, отступая на каких-то полтора шага, позволяя дождю щедро окроплять его костюм. Оно того стоит – мантра, не иначе.

Два месяца с лишком – и вот мальчик сбрасывает с себя шкуру, никогда не принадлежавшую ему по праву. Гарри стоит в одном из кабинетов на втором этаже и смотрит на сие представление с поджатыми губами, в которых прячется и усмешка, и тихий, такой несвойственный ему рык.

Терпение, ещё раз терпение – нет ничего удивительного в отсутствии удовлетворяющих результатов. Однако странно и непривычно это было до скрежета зубов – ложь на двоих, а сообщник и не думает скрываться. Вот он – стоит только руку протянуть, явиться перед ним с улыбкой – такой же фирменной, как и всё, что было при нём. И Гарри не медлит, не ждёт от Мерлина попытки своим запретом взять на слабо. Он тщательно готовится и продумывает все пути отступления (по доброте душевной, само собой, не только для себя). Важно дать шанс, всё же юноша заслужил пощады. Оставаться незамеченным в окружении светлых умов, часть которых ещё найдёт себя в их ателье на Сэвил-Роу, таковы традиции, легко, тем паче, что их догадки о его персоне служат лучшим защитным экраном против прямых вопросов. Найти обиталище и учтивым стуком известить о своём присутствии, предварительно избавившись от очков – покорение вершины и погружение на заманчивую глубину.

Отредактировано Harry Hart (2016-02-17 17:06:21)

+3

4

Джим ожидает от Гарри большего сопротивления. Но получает в ответ лишь мягкую открытость, готовность и заинтересованность в знакомстве и его продолжении. Он однозначно готовился к тому, что ему будет сложнее затянуть в шахматную партию фигуру с другой стороны доски. Охота вступить в игру несколько дезориентирует его. Внутреннее восхищение и та тонкая линия, что разделяет их на два лагеря («взрослых» и не очень), заставляет чувствовать какой-то подвох. Подставу. Не может быть  –  так. Не может быть, чтобы ему, в самом деле, стали подыгрывать в тон вот просто так, без двойного дна. Джим убеждён в этом. Ведь им самим движет, в первую очередь, это двойное дно. Тройное, четверное, бе-ско-неч-но-е дно. Счёт 1-0 по итогам первых минут матча в пользу костюмов.

За фасадом стоят жесткие внутренние границы, куда его пока не пускают. Харт не ведется на провокации, притормаживает и отстраняет его. И это раздражает, ставит в ценность, заставляет хотеть как всякое недоступное. У Джима не было планов повышать ставки, но когда тебе так показательно не дают это сделать…  Он начинает провоцировать намеренно, ещё не очень понимая (совершенно не понимая), чего на самом деле он пытается этим добиться. Нужно ли ему это. В силу возраста и особенностей характера быстро, чертовски быстро увлекается.

А ещё его сбивает с толку его чувство такта, это джентельменство без обеда и выходных. Что Гарри – на самом деле такой. Современный, мать его, рыцарь.

Выросший среди чопорных засранцев, элиты элит, Джим в первый раз видит такое поведение вживую. Ну, или если совсем честно: впервые испытывает подобное отношение на себе. Он не уверен, как к этому относится, и нравится ли ему. Ему ясно только, что обезоруживать соперника манерами – это круто. Как в старых чёрно-белых фильмах. Он бы тоже так хотел. А значит, непременно возьмет себе на вооружение и в самое скорое время сможет использовать сам.

Это то, что ему так нравилось в людях: цельность, идейность, уникальность. Свои особенные детали, которые можно перерабатывать и заимствовать. Джиму часто кажется, что и собственную личность, и десятки своих масок, он скроил из множества обрезков других людей. Сравнение с монстром Франкенштейна, однако, едва ли будет здесь корректно. Сюда скорее подойдет параллель из модных нынче сказочных книг о сироте-волшебнике. Джим Мориарти как Зеркало Еиналеж, показывающее то самое желанное, что человеку хочется в нём увидеть. Если он, конечно же, пожелает этого. Пока об этом рано говорить, но через десяток лет стоит защитить на эту тему диссертацию. Профайлерам будет полезно.

Во вторую встречу его веселит промокший костюм Гарри. Всё условности, верно? Он оставляет свою ладонь на сгибе локтя Харта, и позволяет проводить себя до метро. Куда Гарри, разумеется, совершенно не нужно. Всю дорогу он прячет ухмылку в уголках своих губ. 

-----------------------------------------------------------------------------------------

«Глаза Карлсона вдруг загорелись, и он запрыгал от радости.
– Знаешь что? Мы будем играть, будто ты в тюрьме и терпишь страшные муки из-за жестокого надзирателя - домомучительницы, понимаешь? А тут вдруг появляется самый смелый в мире, сильный, прекрасный, в меру упитанный герой и спасает тебя.
– А кто он, этого герой? – спросил Малыш. Карлсон укоризненно посмотрел на Малыша:
– Попробуй угадать! Слабо?
– Наверно, ты, – сказал Малыш. – Но ведь ты можешь спасти меня сию минуту, верно? Против этого Карлсон не возражал.
– Конечно, могу, потому что герой этот к тому же очень быстрый, - объяснил он. - Быстрый, как ястреб, да, да, честное слово, и смелый, и сильный, и прекрасный, и в меру упитанный, и он вдруг появляется и спасает тебя, потому что он такой необычайно храбрый. Гоп-гоп, вот он!
Карлсон крепко обхватил Малыша и стрелой взмыл с ним ввысь. Что и говорить, бесстрашный герой!»

Что касается самого мистера Харта... Будь он машиной, Джим непременно купил бы её себе. И позволил себе испытывать те чувства, которые так навязчиво лезли в голову при мысли о настоящем олицетворении Кингсмена. Кстати, об увлечении Джима тачками стоит упомянуть позже подробнее. Должна же быть в его арсенале хоть одна по-настоящему мужская слабость. И их есть у него. О, их есть у него...

Джим не выглядит счастливым человеком, когда открывает дверь своей комнаты в общежитии. Пара мгновений, приветствие, и он отстраняется, пуская его внутрь. Джим один, и он не слишком рад нежданному проникновению на своё личное пространство. Безусловно, у него есть достаточно того, что он предпочёл бы скрыть от Гарри. И кого он предпочел бы скрыть. В небольшой комнате показывать особенно нечего. При всей своей элитарности, Оксфорд предоставлял довольно аскетичные условия для проживания своим студентам. Со всеми погрешностями и условностями, это устраивало Джима. Соседи отсутствовали как класс – и того достаточно. В первый год эти стены давали после огромного фамильного особняка, но Джим умел ценить свободу выше пространства меж четырёх стен.

Они долго гуляют по территории Университета. Джим берет им кофе на вынос, делится полумистическими, полувыдуманными историями про эту местность, часть из которых безусловно, всего лишь увлекательная ложь. По выражению лица собеседника он с интересом наблюдает, где тот ведется, а где вежливо молчит, не выдавая, что знает правду. История Англии - увлекательный аттракцион для флирта с подходящим человеком. Джим не подаёт вида и о трети своей реальной начитанности и образованности. Не выпячивает собственный интеллект. Отчасти, он принимает правила игры и со всеми этими старомодными уставами о начале знакомства. Отчасти же просто не желает бередить старые раны.
В тот раз он первый откланивается, вежливо сворачивая их встречу.

-----------------------------------------------------------------------------------------

У них существуют какие-то договорённости. Гарри – занятой человек, да и жизнь Джима на последнем курсе, со всеми его занятиями и образом жизни, оставляет мало свободного времени. Поэтому о встречах они договариваются заранее.

Так и в этот раз. Гарри впервые пригласил Джима к себе в гости. Со всей их напряжённой дистанцией, сложными и непонятными отношениями (Джим так и не может ещё ответить себе на вопрос – зачем ему это? что это под собой подразумевает? Он знает только, что фасадные причины уже уступили место в привлекательности личности самого Гарри).

С момента, как они назначили эту встречу, утекло столько воды, что и не разберёшься во всём сразу. Джим решился уехать из страны. Джим решился плюнуть на Оксфорд. Джим во второй раз уничтожил что-то значимое в своей жизни без каких-либо основательных причин это делать.

Но отменять встречи так невежливо, и так грубо.

В день их встречи Джим освободился слишком рано, и совершенно не знал, чем себя занять. Он поскорей хотел, чтобы настал вечер, чтобы можно было уже увидеться с Гарри. И, если первое ускорить он никак не мог, то перенести второе – вполне.

Этот век радовал Мориарти всё больше и больше. Радовал, например тем, что данные секретной разведки уже можно было найти в сети. Немного безобидного, что никто никак не посчитает секретной информацией, и немного частного, что он без труда мог добыть с помощью своего персонального компьютера.

Дело за малым – получить персональное приглашение на закрытый приём, надеть ослепительный смокинг и прибыть вовремя. Как раз, когда представление уже началось.

Джимми берёт себе выпить и без труда находит в толпе глазами цель Гарри. Вычислить объект не является великим трудом: не первой значимости, не самое очевидное лицо, которое обязательно имеет приглашение сюда, и который о-бя-за-тель-но увлекается интересными делами.

Не сказать, что его японский идеален, но поддержать беседу с человеком, от которого зависит скорейшее открытие в Токио новой банковской корпорации, он в состоянии.

Местер Сатори оказывается весьма болтливым мужчиной, и обсуждение крупного слияния Sakura Bank и Sumitomo Bank занимает у них добрых двадцать минут. Отвлекаясь, чтобы отдать опустевший бокал «Манхэттена» официанту, он ловит взглядом Галахада, и опускает глаза с еле заметной улыбкой, прежде чем перевести взгляд на собеседника и снова включиться в разговор.

+3

5

Может быть, стоило одёрнуть себя, как бы в подражание святой обязанности время от времени одёргивать костюм. Несколько активных движений, изменение позы, пауза и всё – подобающий и обезоруживающий (безусловно, как в переносном смысле, так и буквально) вид находится под угрозой уничтожения. Вопреки распространённому представлению о степени социализации счастливых обладателей серебряного сервиза в причинном месте Харт знает и всегда знал, как необходимо вести себя с другими людьми и чего стоит от них ожидать. Тем не менее никто не отменял исключений, или оставляющих на душе неприятный налёт, от которого, впрочем, не так уж сложно избавиться, или занимающих внимание, подчиняющих его себе жадно, нагло, безапелляционно. И хотя Джим Мориарти относился ко второй категории, исполнял роль той самой интригующей загадки, это ни на йоту не приближало Гарри к её разгадке.

Не в его стиле было столь грубое вторжение на чужую территорию, особенно принадлежавшую не текущей цели, а персоне, интерес к которой был сугубо личным. Именно поэтому Галахад отказался от идеи отступления и капитуляции, именно поэтому он принимает реакцию юноши и терпеливо наблюдает, как она медленно, но верно себя изживает. У них ничто не смертельно и всё поправимо. Живуче и даже жизнеутверждающе. Это, впрочем, тоже можно исправить, но им такая спешка ни к чему.

Выход в нейтральные воды, расплескавшиеся на территории Оксфордского университета, действительно позволяет им обоим вздохнуть глубже и скрыться за словами, вернее хранящими секреты, чем любая маска. И, если поначалу молчание мужчины можно расценить как неудовлетворительную оценку полученных результатов, то с течением времени в нём куда больше внимания, заинтересованности и, что важнее, понимания. Он не нашёл объяснения недовольству Джима, однако принял альтернативу собственным намерениям. Он не брал неприступную крепость, а потому куда более справедливой казалась поговорка о чужом монастыре и своём уставе, с которым в нём делать было нечего. Когда спонтанная экскурсия подходит к концу, для своего одному ему понятного спокойствия Харт ещё долго смотрит вслед удаляющейся фигуре, держа в руках остывший кофе, к которому он так и не притронулся.

Любая импровизация несомненно действует по принципу кровопускания, при условии что оно действительно оказывало лечебный эффект. Однако в возрасте Харта прикидываться вечно молодым и беспечным было уже никак нельзя, а потому при любой возможности стоило прибегать к планам, которые ставили жизнь с головы обратно на ноги, придавали ей самый что ни на есть подобающий вид и всячески его в последствии поддерживали. Да, им не было под силу исправить основополагающие её аспекты, но упорядочить их, обернуть в красивую обёртку и подать к столу подобающим образом они вполне могли.

Возможно, именно поэтому, возможно, из-за не совсем обоснованных опасений Гарри не видит смысла ходить вокруг да около слишком долго, ведь затягивающиеся прелюдии отпугивают даже самых терпеливых молодых людей, а Джим по предварительному заключению и вовсе был ближе к человеку настроения. Рисковать и ставить под угрозу то, что уже имелось у них на руках и те перспективы, что маячили на горизонте, было глупо, а потому мужчина принял решение, которое обещало стать беспроигрышным.

Младший Мориарти был достаточно любопытным, чтобы не упустить возможность оказаться в логове дракона, с которым связался, в то время как сам хозяин вечера, ставшего первой официальной встречей, которая в перспективе не должна была застать их врасплох, видел в этом признание собственных особых полномочий.

В том, что всё пройдёт не так, как он себе это представлял, Галахад был убежден сверх всякой меры уже в тот миг, когда перед ним легла папка той самой толщины, что гласила наверняка – дело, несмотря на то, что ему не придётся покидать пределы Лондона, одним днём не обойдётся, а потому автоматически ставит под угрозу предстоящую встречу. Сутки на сбор недостающей информации, вторые – на установление слежки и третьи – на благополучное завершение операции, победу над злодеем и триумфальное возвращение к своим заботам. Будучи на полпути к завершению заключительного этапа, Гарри знал, что для него нет ничего невозможного, особенно если дело касалось Джима, этого сорванца со взглядом ровесника самого Харта. Но знание – это одно, а вот предчувствие, непреклонное в своей назойливости чутьё говорило о другом. Оно зудело над ухом, отвлекая от наблюдения за единственной причиной, по которой он сейчас находится здесь, а не дома, где ему ещё предстоит выбрать наиболее удачный аперитив. Это было не только смешно само по себе, но и непрофессионально, а потому действовало на нервы, которым сейчас было совершенно не место.

И появление Джима на этом празднике толстосумов, их телохранителей и разведывательных служб спокойствию ничуть не способствовало.

Нет, он не даёт понять об этом никому из окружающих, среди которых наверняка найдутся люди, интересующиеся его персоной и той информацией, что он может по неосторожности выдать, так устроен мир зверей, не брезгующих и падалью, если это позволит им держаться на плаву. Да, он улыбается в ответ, хотя молодой человек скорее предвидит это, чем видит на самом деле. Не в его силах прервать происходящее сиюминутно, хотя бы потому что пока ничего непосредственно и не происходит, Гарри мог только потопить своё недовольство в пригубленном бокале игристого вина. Нужно время, совсем немного времени, и нужный человек выдаст себя самостоятельно, что случится против его воли и при любых обстоятельствах. С оговоркой, конечно, потому что присутствие кого-либо из четы Мориарти не предполагалось, да и могла ли об этом идти речь? Меньше чем через час это место превратится в кровавую баню, пережить какую повезёт лишь единицам, обладающим уникальным нюхом на жареное, и части собственно её организаторов и самых активных участников. По сравнению с этим, может быть, его планы на вечер выглядели менее впечатляющими, зато и варварства в них на порядок меньше.

Поднимаясь на ноги из-за небольшого столика, Галахад следует к своей следующей точке, сверяясь с часами, ход которых необратим, неумолим и неподкупен. Никто не может сказать, что отклонение от заданного маршрута служило лишь угрозой – стервятники, знавшие о каждом его шаге, пусть и с небольшим опозданием, но присоединились к нему в беспокойстве.

Может быть, я не смогу исполнить роль столь же интересного собеседника, но на мою способность двигаться в танце, кажется, ещё никто не жаловался, – мужчина улыбается и Сатори, и мальчишке, безусловно, если исключить степень возросшего риска, впечатлившего его, и протягивает руку, коротко касаясь локтя последнего в кратком призыве подчиниться. Это совсем несложно.

+3

6

Его лицо, или, по крайней мере, имя, знакомо здесь, и это играет на руку. Тусовочный мальчик с родителями высоко в правительстве – вот его маркер на этот вечер. Вседозволенность, не обремененная денежными вопросами, напускная скука и столько нерастраченной молодости, что хватит зарядить тех, кто рядом. Кому посчастливиться оказаться рядом. Не личина и не прикрытие, пока что – в 2001 году – только он сам. Некоторая видимая его часть.

Повернуть голову и слегка приподнять подбородок. Всего каких-то пять с половиной дюймов – но умение держаться, и взгляд, именно они решают. Сдержанно улыбнуться японцам, будто извиняясь, что их разговор был прерван столь грубо.

– Я вернусь к вам позже, господа.

Отказать в танце было бы слишком странно. Да и Джим пришёл сюда именно за этим – увидеть Гарри на своём поле. Как ответное вторжение на чужую территорию. И Харт располагал основанием вести себя чуточку грубо.

Впрочем, насколько Джим имел возможность узнать, некоторая беззастенчивая, но очень мужская склонность к эпатажу вполне была присуща Харту в его обыденном поведении. Ровно столько, чтобы это не казалось вульгарным.

Проходя в центр зала, и устраивая ладонь на плече Гарри, он мимолетно думает о том, как забавно, должно быть, играли эти качества его спутника во времена сексуальных табу. Гарри Харт явно не был из тех, кто попирал бы собственные свободы в угоду чужой закостенелости.

– Вы прекрасно выглядите, – Джим вкладывает свою ладонь в предложенную ладонь Гарри.
В следующий момент Харт устраивает свою руку у него на лопатках, и притягивает ближе к себе, и начинает движение, ведёт их в танце. 
И Джим думает уже вовсе не о чужих выходках молодости, а о вещах более приземлённых и горизонтальных. Грудную клетку изнутри приятно щекочет волнительной близостью. Какие приятные банальности. Но терпение, Джим, терпение.

Менее приятные банальности: его кавалер находится на задании, и собственным жестом только что прикрыл видимую возможность добиться цели без обильных кровопролитий. Однако вряд ли Гарри волновала возможность пролития крови.

Джим следует в танце за Гарри, позволяя тому вести себя, и их. Его кавалер ослепительно красив в безупречном смокинге, и едва ли представим без него. Кажется, любой изъян просто не может быть рядом с таким совершенством. Исчезнет, сотрется, не сможет существовать в одном мире с выверенной безукоризненностью Гарри Харта.

Но изъян существовал. Более того, танцевал с идеалом, и прекрасно мимикрировал, подходя и под образ, и под подобие.

Была своя доля иронии, что по правилам их происхождения, и с пометкой на изменившиеся рамки приличия в современном мире, этот джентльмен стал бы идеальной партией для него. А для кого бы ни стал? Впрочем, собой Джим не манкировал, а в этих игрищах заинтересован не был в любом случае.

Его кавалер оказался прекрасным танцором. Тонко чувствующим партнера, музыку, зал. Безусловно, хорошее качество и для агента – чувствовать окружение в общем и частностях. Но не только он обладал здесь этим свойством.

– С вас не может отвести глаз половина зала, – Джим мягко улыбается, понижая голос на полтона. – И лишь четверо в первую очередь хотят вас убить. Не знал бы я, кто вы – случился бы повод задуматься, – он поднимает на Гарри лукавый взгляд, и смотрит ему прямо в глаза.

В отблесках софтов, будто и не скрываясь вовсе, в чужом зрачке пляшут безупречные, но такие знакомые черти.

+2

7

2001
Боюсь, господа только что оказались обмануты, ведь ты к ним больше не вернёшься,«во всяком случае я на это надеюсь». Видят небеса, Харт не собирался отстаивать свои права на эту территорию за неимением таковых, хотя соблазн был велик и оправдание такому поведению нашлось бы при первом же проблеске желания. Физическая близость материальна достаточно, чтобы обратиться в настоящее оружие, воспользоваться которым может любой желающий, самый внимательный, первый среди сердобольных. Запоздалость не до конца сформировавшихся опасений оказалась под покровом не то искреннего недоумения, не то непрошеного подобия злорадства.

Где же они были раньше?

В какой-то момент Гарри неожиданно для себя, почти инстинктивно тянет носом воздух и убеждается в своих назревающих опасениях – ему знаком этот запах. Это ни в коем случае не страх человека, оказавшегося в ловушке хоть бы и по собственной воле, не сопутствующее ему возбуждение и даже не парфюм, который на этот раз не справился с миссией маскировки. Этот запах – часть истории, может быть, и не такой старой, как мир, но явно и не выдающейся в своей исключительности. Это был запах самого Джима, оказавшегося не подвластным ни времени, ни здравому смыслу, ни надеждам заинтересованных лиц (одного конкретного, во всяком случае). Запах, настолько неуместно объявившийся в нынешних обстоятельствах, насколько это вообще возможно. Стиснув зубы (на месте которых запросто могла оказаться чужая ладонь) покрепче, мужчина заходит на новый круг, а между тем его подсознание уже вовсю занялось реконструкцией минувших дней.

Как давно это было? Семь лет назад? Двенадцать? Гарри не хочет думать о том, что пробуждают в нём эти воспоминания, но и от ярких образов, возникающих мозаикой у него перед глазами, избавляться не спешит. Прошлое заманчиво в своей отдалённости и соблазнительно неприкосновенностью. Его нельзя изменить, нельзя исправить, испортить или спасти. Тем не менее Харт не чувствует исходящего от него чувства безопасности, когда видит Мориарти совсем ещё мальчишкой. Этот ребёнок искренне рад появлению «мистера Харта» и «просто дяди Гарри» в гостиной их семейного особняка, и мужчина чувствует, как в его груди поднимается ожидаемое чувство ностальгии и знакомое щемление искреннего ужаса. Маленькому Джиму незнаком мир игр в тени, выдержанных дистанций и многозначительного молчания. Он шумит, мельтешит и источает пыл, какому можно только позавидовать. Но сам Гарри не ропщет – терпеливо и с плохо скрытым энтузиазмом принимает уделённое ему внимание, словно он пришёл сюда только за этим, словно мог догадываться, какая искра жизни поджидает его здесь, в обители строгих нравов и образцового самоконтроля. Естественная среда обитания для таких, как он сам, лучшее убежище для всех небезопасных мыслей, дающих о себе знать, стоит лишь юному Мориарти оказаться на его коленях – запыхавшемуся, улыбчивому, невинному. Сейчас Джим уже не такой, хотя с этим утверждением ещё можно поспорить, в отличие от однозначного мнения о самообладании агента Галахада, изменившегося за эти десять лет практически до неузнаваемости. Изменённого, если быть до конца честным, ведь стоило признать, что Харта положение вещей вполне устраивало до тех самых пор, пока они не стали диктовать свои условия через того же самого мальчишку, что рос буквально у него на глазах. В четырнадцать лет в его взгляде уже было больше понимания – больше, чем хотелось бы видеть. Сторонний наблюдатель, может быть, и не заметил бы ничего предосудительного в отдельных жестах, но два человека, два участника разворачивавшихся полубоевых действий видели общую картину предельно ясно, чтобы отдавать себе отчёт или, по крайней мере, чтобы один из них отказался от любых дальнейших перспектив, посвятив себя чему-то менее шаткому. На том визиты в дом Мориарти себя изжили, а любые сожаления оказались захоронены под толщей совершенно других забот, ни коим образом не касавшихся растрепавшейся мальчишеской чёлки и слишком чувствительной бледной кожи.

Быть может, теперь у него было больше оснований возобновить прерванную линию, чем когда-либо прежде, но только не здесь и не сейчас. Какой-то части сознания мужчины, самой невозмутимой, оставалось только сокрушаться о напрасно взлелеянных надеждах и опрометчивой близости к оптимизму. Время никогда не являлось тем ресурсом, о котором Харт беспокоился больше, чем от него требовалось, и его нетерпеливость оставалась скорее данью канонам современности, которую не следовало воспринимать всерьёз. Времени прежде было предостаточно, теперь же оставались считанные минуты, и что он мог сделать теперь? Что он мог бы оставить после себя в качестве сувенира, который всё равно будет уничтожен по всем правилам протокола? Что заслужил этот мальчик, способный убедительно разыграть карту понимания. Но поймёт ли он на самом деле? Или, что куда вероятнее, понял бы?

Хороший вид? Это поправимо, – он отвечает тихо и вкрадчиво, и в голосе его сквозит напряжение, служащее предупреждением. Галахад не делает ставок на случай, он из тех оптимистов, кто имеет достаточно опыта, чтобы верить в своих фаворитов почти слепо. Он не ошибается, его ни выдаёт ни тон, ни случайные взгляды – они лишь служат подсказками. Коль скоро участь их решена, напоследок можно научиться чему-то стоящему, и урок доверия, как это часто бывает, стоит на очереди первым.

2011
В своё время он дал себе слово, что никогда не станет стоять на пороге этой квартиры, даже если минута для раздумий действительно не будет лишней. Может быть, он нарушает обещание, данное хоть бы и самому себе, в первый раз, это не имеет никакого значения. Ему нужна эта минута и нужна прямо сейчас, пока человек по ту сторону двери ещё обитает в блаженном неведении. Как бы непривычно это ни звучало, но им нужна эта минута, которая на самом деле может продлиться сколь угодно долго. Гарри готов простоять здесь и целый час, если от этого будет какой-то прок. Нелицеприятная правда заключается в том, что перерыв Харт берёт только для себя, ведь Джиму он погоды не делает. Вот уже три года как мужчина наблюдает за воцарившейся, укоренившейся нестабильностью человека, умудрившегося затащить его в свою зону поражения, что теперь подтверждается день ото дня. Он и думать не мог, не хотел думать уж точно, что это продлится так долго и что он позволит наркотикам и всему, что им сопутствует, завладеть ходячим доказательством его ошибки, его ответственности. Внутренний голос поспешил заметить, что оказываемое влияние, оказывается, может быть выборочным. В ответ на это Галахад лишь тихо выдыхает в полумрак лестничной площадки и извлекает из кармана свой дубликат ключей, хранившийся у него несмотря на всё, что было связано с его неожиданными визитами в чужое жилище.

Затхлый запах захламленности встречает его самым первым, и мужчина окончательно убеждается, что чудес в программе не заявлено. Тем не менее безнадёжные картины обстановки вселяют в него ту долю уверенности, которой зачастую не хватает даже тем, кто знает, с чем имеет дело и к чему может привести бездействие.

Зайти в комнату удаётся с самым непринуждённым видом, словно ему каждый день приходится играть в спасателя или, чего ещё хуже, героя дня. Мысль о том, что он оказывает молодому мужчине знатную услугу, претит, но внутренний голос сегодня явно не намерен брать передышку. Наркоманы для Гарри отнюдь не в новость, в конце концов он рос в шестидесятых, пусть детство его и проходило вдали от тех мест, где их можно было встретить во внушительных количествах. Другой вопрос – знакомство, близкое настолько, чтобы один только вид не просто задевал бы за живое – рвал с корнем, бил наотмашь, не давая ни единого шанса на передышку. Что ж, пришло время платить долги за каждую из них.

«Собирайся, Джим, мы уходим», – хочет сказать Харт, как если бы это решение было принято ими обоими, принято единогласно.

Карета подана, господин Мориарти, – с горькой улыбкой говорит он вместо этого, одним уверенным рывком поднимая юношу на ноги, чтобы отвести его до действительно припаркованной внизу машины, в которой им ещё предстоит совершить путешествие, к которому они оба в своих мыслях хотя бы раз ещё вернутся, ведь именно с него начнётся новый виток их истории, обратить вспять который не дано ни одному из них.

Дорога проходит в тишине, в какой нельзя найти ни утешения, ни желаемого забвения, и тем не менее Гарри не видит причин завидовать своему пассажиру, для которого осознание придёт позже и ударит сильнее. Он не удосуживается ни пояснить, куда они направляются, ни поделиться своими планами. Планов, откровенно говоря, как таковых и нет. Но думать об этом сейчас нельзя, как нельзя останавливаться или жалеть о решении. Он слишком долго не делал ничего, чтобы теперь идти на попятную в самом начале чего-то кардинального. Стоит взгляду опуститься на бессознательного Джима, как в горле поднимается клокочущее чувство – не злорадство, не отчаяние. Откровенная злость – на себя, на зверёныша, на обещание, которое он не может не сдержать. Чем хороша тишина – она не пускает в голову доводы «за» и «против» в духе цель оправдывает средства и благими намерениями вымощена дорога в ад, ведь он всё равно бы не стал слушать, а так по крайней мере можно сохранить ясность рассудка, насколько вообще уместно говорить об этом в контексте вполне успешно осуществляемого похищения.

Оказавшись на месте, не имеющем собственного адреса и скорее похожего на логово карикатурного злодея, чем на прибежище, где можно зализывать раны, мужчина окунается в новый подвид тишины, в ореоле которой каждый звук режет слух, даже если это едва различимое дыхание или попытка привести новоиспечённого заложника в чувства похлопыванием по лицу. В этой тишине нет ничего хорошего.

Отредактировано Harry Hart (2016-11-27 19:30:16)

+1

8

Джим неровными толчками приходит в сознание. Его приводят в чувство чужие ладони, неласково касающиеся его лица. На щеке остаётся видимый след от пощечины. Джим отмахивается, убирает от себя руки, неосознанно, не открыв до конца ещё глаза. Где он? Где?...
— ...Шерлок? — Но Шерлока здесь нет. Зато есть нависший над ним Гарри Харт с тяжёлым, тяжёлым лицом. Джим дёргается от него в сторону. Голову, да и всё тело разом, тут же пронизывает шумной и липкой болью. Будто он наполнен ею до краёв. — Что?.. Где я?.. — Джим подслеповато оглядывается, отдёргивает от холодного пола ладони - а он лежит на бетонном полу - смотрит на них, не понимая... — Какого хуя, Гарри?

Оглядывается. Это какой-то промозглый подвал, или склад, или бомбоубежище. Острые бетонные стены, гладкий бетонный пол. Тут почти нет мебели, или хотя бы чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться вгляду. Кроме Гарри.
В том же безупречном костюме, от которого режет глаза. Джиму холодно и его трясёт мелким тремором. Он не понимает... Почему здесь оказался, что делал раньше, и где предыдущий кусок событий, который привёл его сюда. Почему Шерлок? Он утыкается лицом в колени, обнимая себя руками, чтобы дать себе передышку, просто сделать небольшую паузу: внутренности крутит, холод комнаты и пола почти обжигает, голова кружится вместе с комнатой. Джим осторожно поднимает голову через долгие минуты.

Наверное, это были минуты. Джинса на коленке заляпана белым порошком. Джим проводит пальцами по пятну, и морщится от боли – на пальцах, кажется, ожоги. Шерлокшерлокшерлок... Шерлок! Его квартира, его друг, очередная порция героина.
Он думает вскочить, подняться на ноги (зачем?..), он даже помогает себе, опираясь рукой о колкую стену за ним, но ничего не выходит. До нелепого глупо кеды проезжаются по бетону и он шлёпается задницей вниз, разодрав, к тому же, руку.
Это очень больно. Он морщится, кусает губы, погрязая в этих мелких действиях, и дует себе на ладонь. Она грязная и вся в мелких царапинах, которые наливаются маленькими каплями крови. Глупо, глупо, как же блядски глупо... Джиму хочется заплакать. В горле собирается этот неприятный ком, но от приходит только чувство тошноты. Он вскидывает взгляд наверх, на Харта, вспоминая о том, что он стоит над ним. Вспоминая, что задал ему вопросы.
Увиденное ему не нравится.

-----------------------------------------------------------------------------------------

— Не буду извиняться, что отвлёк вас от дел, — говорит вкрадчиво с полуулыбкой на губах. И Джим забывается, забывается, вечно заигрывается. Господи, от его кавалера так и шибает сейчас опасностью, перед ним будто не мужчина в смокинге, а хищник перед прыжком. Все его неосторожные выпады – поймать агента с лицензией на убийство, чтобы снова стать источником главных неприятностей в семье, получить аргумент в детской игре. Дергать зверя за усы, проверяя границы. И вот она, zero point.

Джим одарён непомерной эмпатией, и она позволяет испытать сейчас весь этот спектр чувств, пронести через себя, вне зависимости от того, действительно хочет он это чувствовать или нет. Это требует нечеловеческих сил: страх (собственный, или сегодняшней маски), желание (обоюдное, и это приятно греет гордость), предчувствие скорой бойни, чужая железная воля рядом. Человек, держащий его в своих руках сейчас тоже думает слишком громко, тоже, как все ординарные люди, и Джима окунает с головой и в этот омут. Тяжело, правда, чувствовать это на себе, когда не очень ладишь с эмоциями или людьми. Но здесь потери возмещаются некоторой выгодой: маска мальчика, влезшего в неприятности не там и не туда, сидит на нём так же безупречно, как и его костюм. Ещё – он видит и понимает гораздо больше, чем ему показывают или дают понять. Даже не будь у него всего этого большого ума, тяжелого бремя гения, его трижды ненавистная эмпатия не спасла бы от умения видеть и понимать.

В духе дурной рекурсии: Гарри знает, что Джим знает, что будет происходить в этом зале в самое ближайшее время. Джим знает и об осведомленности Гарри. Гарри, в свою очередь, не должен уступать в знании и здесь. И вот с этим, здесь, на этом витке спирали до Джима доходит осознание: он действительно знает. И не пытается его оградить, убрать из зоны поражения. Вот здесь сладкий страх глупой личины смешивается с его собственным. Джим жмурится от лёгкого покалывания в загривке, животе, на кончиках пальцев. Слегка опускает голову, чтобы скрыть это от лишних глаз – взгляда Гарри в том числе. Хотел увидеть, как перед тобой красуются? Получи места в первый ряд.

Вся эта история гораздо старше того вечера в приёмной ателье. Тогда, в безопасном коконе родного дома, тогда – во время, когда возраст оставлял ему возможность считаться непричастным, Джим не упускал случая прикоснуться к этой не имеющей себе равных безупречности. Бессознательные ли, осознанные, провокации всегда сходили ему с рук, всегда спускались на тормоза чужой, взрослой силой. Непременным спутником тогда было обращение «мистер Харт», и никогда, даже в четыре года – дядя Гарри. Это болезнь определённого круга людей, которого считают высшим: он чертовски узок, а ты всегда открыт перед ним как на ладони.

В четырнадцать лет и в самом буквальном смысле как на ладони перед Гарри Хартом оказался сам Джим. Для справедливости: в этом не было никакой грязи, почти ничего предосудительного. Вне протокола: возможно, именно поэтому в нём клокотало это малопонятное чувство обиды. Но сейчас, вернувшись к оставленной точке вновь, его явно не собирались оберегать от грязи. Гораздо более мерзкой, по мнению Джима: багряных рек он не любил.

Вот, значит, как. Хороший повод привести в чувства заигравшегося оппонента. В Джиме подогревается лёгкая злость, смешанная с азартом: нет, ни за что, оказаться вашей постельной грелкой, или готовым испуганным мясом – спасибо, мистер Харт, в моих планах нет места этим банальностям.

Музыка смолкает, и они останавливаются. Джим отстраняется с мягкой улыбкой, выскальзывает из ладони Харта, из его рук.
— Вы умеете вести партнёра, — лёгкий смешок и свои черти в глазах. — С нетерпением жду продолжения.
Джим не спасается бегством, позволяет дойти им до барной стойки, и в воздухе уже звенит нарастающим напряжением. Джим берёт себе новый сладкий коктейль, наблюдая за залом и тем, как за ним наблюдает Гарри – с украдкой.

— Надеюсь, у вас нет болезненной нужды в контроле, — Джимми обращается к Харту вполголоса, будто и не всерьез, и топит ухмылку в бокале. — С ней вам будет нелегко. — Джимми облокачивается спиной на стойку, наблюдая за залом – в нём уже началось то самое, нехорошее движение. Еле уловимое, но только на пару мгновений. Этого времени хватает, чтобы допить свой напиток, с интересом разглядывая Гарри, с уже нескрывающейся дьявольщинкой во взгляде. И не упуская боковым зрением движения японцев.

Удивительно синхронно: пальба начинается в тот же миг, как звучит лёгкий звон поставленного на стойку опустевшего бокала. Джим заходит Гарри за спину, дожидаясь, пока происходящее нарастающее действо в зале не увлечёт и его партнёра.
Тихое и прощальное на ухо, — Агенты ведь умеют отпускать?.. — И Джимми растворяется, как фокусник, безоружный, в этой сцене из итальянского фильма.

+2

9

2011
Проснись. Проснись, чёрт тебя подери.

Гарри не до театральных постановок с поигрыванием желваками и сжатыми в тонкую полоску губами. Внешне он выглядит так же, как если бы находился на одном из тех светских раутов, которые не превращались в кровавую баню из-за одного неосторожно сказанного слова или звона разбитого бокала. Маскировка была практически безупречной за исключением одной значительной детали, раскрывавшей все его карты даже до того, как они окажутся у него в руках.

Глаза, мистическим образом способные вмещать себя больше, чем им свойственно, заставляли людей доверять незнакомому джентльмену своё здоровье, жизнь и дальнейшую судьбу, даже если это было совсем не то, чего он добивался. Глаза, являющиеся одним из его самых главных инструментов, в данный момент выдавали его с потрохами, о чём Харт мог бы только догадываться, если бы собственный вид его сейчас хоть сколько-нибудь волновал.

Главная проблема заключалась лишь в том, что это равнодушие вкупе с другими мелкими (и не очень), но выразительными деталями продуктивности отнюдь не способствовало, что, возможно, было и к лучшему. Впрочем, сегодня она в любом случае будет иметь отрицательный показатель, так какой смысл? Он мог бы сделать над собой усилие, приняв невозмутимый вид в его завершённой форме, но разве он не должен быть непосредственной частью происходящего?

В конце концов, эти размышления занимают у него слишком много времени для того, кто настроен до крайности решительно, и новоиспечённый заложник начинает приходить в себя, заставляя Гарри испытывать нечто среднее между удовлетворением и любопытством. Ему ещё только предстоит узнать, с чем он имеет дело, ведь каждый случай, сколь бы похожими все эти печальные истории покалеченных падших душ ни были, имеет свои индивидуальные черты, на основе которых и строится... что? Лечение ли? Наставление на путь истинный? Ох, да бросьте, в это уже никто не поверит. Смутные представления о том, что будет происходить дальше, имеют характер дикого животного, столкнувшегося нос к носу с чем-то из ряда вон выходящим – направление движения известно, осталось лишь правильно подступиться.

Мальчик выглядит из рук вон плохо. Мальчик выглядит так, как если бы большая его часть пребывала по ту сторону жизни, уже приступая к процессу конечного саморазрушения, не имеющего ничего общего с теми громкими словами, которые вернулись в моду каких-то два десятилетия назад. Люди так хотят бить себя в грудь, заверяя, что в них не осталось ничего живого, ничего цельного, и только молчаливые единицы справляются с этим со всем присущим им изяществом.

Погибать тоже можно трогательно, правда ведь?

При звуке чужого имени Харт и бровью не ведёт, хотя про себя и без помощи очков и иных гаджетов способен поднять досье на младшего Холмса, роль которого в жизни Джима – область теорий, сражение с влиянием которых дорогого стоит. Он бы и рад оказаться «выше этого», но охотничьи инстинкты дают знать о себе слишком откровенно, чтобы их можно было игнорировать.

Каждый жест, каждый издаваемый звук и каждое движение молодого человека, который когда-то был мальчиком и которого хотелось уберечь от беды (самообман, мистер Харт?), превращает мужчину в чудовище, но так, кажется, даже лучше.

Да, так определённо лучше.

Здесь только ты и я, – невпопад, казалось бы, на первый взгляд отвечает ровным, в чём-то даже поучительным, голосом Галахад, как если бы это что-то объясняло. На самом деле ему действительно нравится эта мысль – ни четы Мориарти, которая на самом деле никогда не была настоящим аргументом против, ни Шерлока – охота на него не входит в планы Харта, у него и без этого забот хватает. Когда последний раз они по-настоящему оставались один на один? Однако это не способ выразить свою тоску, отчаянием отвергнутого или отвергнувшего любовника здесь и не пахнет. Это урок, особая школа, покинуть которую раньше времени не выйдет, каким бы способным ни оказался единственный ученик.

Он не делает ни единого лишнего движения, ни шага вперёд, ни шага назад. Джим силится совладать с собственным телом, с окружающей обстановкой, и Харт не станет его подгонять – у них есть всё время мира, чтобы обжиться. Обманывать себя Гарри не хочет – знает, что мыслями он будет возвращаться сюда сквозь пространство и время. Заточение двух узников. Не желание облегчить свою запятнанную совесть, но признание собственного поражения. Да, он привязался. Нет, это не помешает ему закончить начатое.

Это не попытка запугать, я бы не стал унижать тебя подобным способом, – улыбка кажется здесь уместной, будь они героями триллера, но это лишь пародия, и Харт лишь вглядывается в лицо, силясь найти в нём что-то знакомо.

Однако этого оказывается недостаточно, и тогда мужчина всё же приближается к визави, чтобы наклониться и коснуться пальцами подбородка, чтобы завладеть вниманием юноши и усилить хватку на его нижней челюсти. Ему бы в пору распинаться о роли долгожданного мессии, упиваться этим, но куда лучше в тишине рваного дыхания наблюдать, как понимание, попирая все мыслимые законы здравого смысла, поднимается от холодного пола и сырых стен и расползается по телу джанка, выплёскиваясь наружу через глаза. Гарри тянет Джима наверх, попутно встряхивая его за плечи и помогая найти опору в стене – фактически бросает его – такого хрупкого и безнадёжного в эту минуту.

Как мы оказались здесь? Какое слово и, что важнее, чьё предрешило этот день?

Вопросы, задаваемые про себя, часто помогали Галахаду как во время его миссий, так и в пекле всех вытекающих из них последствий. Сейчас же они дают ему возможность выделить происходящее особенно ярко, как если бы дрожащего тела, которое он с силой вжимает в стену, будет недостаточно. Они могли бы оказаться в таком неоднозначном положении при других обстоятельствах. На самом деле это уже имело место быть, но каково осознавать, что теперь это ощущается иначе и тем не менее всё так же многообещающе? Ещё немного и Харт вопьётся в тонкую бледную шею зубами, и, чтобы предотвратить это, он сжимает её стальной хваткой, перекрывая доступ кислороду. Монотонный голос под черепной коробкой отсчитывает секунду за секундой – мужчина точно знает, как сделать так, чтобы мальчишка отделался испугом. Асфиксия никогда не была его фавориткой, и всё-таки пренебрегать ей было бы опрометчиво. Прежде чем Мориарти потеряет сознание, Гарри отпускает его, позволяя рухнуть на пол безвольным мешком или хотя бы попытаться устоять на ногах. Его собственное дыхание сбивается лишь раз, когда он понимает, что такими темпами его самообладания едва ли хватит хотя бы на четверть часа. Когда понимает, что не дышал вместе с Джимом.

2001
Он не привык судить работу за то, что она зачастую (читай, что в подавляющем большинстве случаев) приносила в подоле, однако не замечать наигранность отдельных фрагментов времени не мог бы при всём желании – в конце концов, это оставалось уделом новобранцев, отдававшихся театральности со всем энтузиазмом. Гарри нашёл и для себя компромисс – у него неплохо получалось снисходительно сосуществовать с любителями истинно злодейских речей и громкого гомерического хохота в самый неподходящий момент (бывало и такое, причём понять столь щекочущее нервы зрелище удавалось куда проще, чем могло бы показаться – он и себя порой ловил на пороге чего-то похожего), от которых было не так уж далеко до кровавой жатвы, достойной места в одной из картин Тарантино.

Но как может её активный участник претендовать на звание настоящего человека? И что ему сказать о контроле, ответственности и собственной недальновидности, если вот-вот спонтанное свидание станет очной ставкой лишь потому, что они являются как раз теми, от кого стоило бы держаться подальше?

Чёрт возьми, сейчас Галахад даже собственное тело из крепких тисков выпустить не способен. Может быть, улыбка – это уже перебор, но взгляда было бы достаточно, чтобы дать этому мальчику хоть что-то из того, что он заслужил, несмотря на собственную дурную голову. Вместо этого Харт предпочитает первым из присутствующих выйти на сцену, выдавая себя самым простым из возможных способов – бездействием. Как если бы он отказался от идеи поддерживать общую иллюзию в затянувшейся игре и отступил в сторону в ожидании, когда его примеру последуют остальные.

Ждать пришлось недолго, и это, пожалуй, к лучшему. Его внимание и без этого рассредоточено, и если он в этот затянувшийся подготовительный миг позволит себе сосредоточить всё внимание на том, кто вписывается в истинную обстановку ужасающе хорошо...

Ему категорически нельзя провожать Джима взглядом, это иррационально и пахнет предварительным неутешительным приговором. Возможно, именно поэтому ему кажется, что он непременно должен оглянуться и проследить, что мальчишка оказался вне пределов досягаемости. И только всплывшее в памяти лицо Ли Анвина возвращает мужчину с небес на землю как раз вовремя, чтобы спасти от нелепой смерти в самом начале настоящей основной части вечера.

Он найдёт его, обязательно, сразу после того как возьмёт то, за чем пришёл. В конце концов, он ведь не дикарь с переизбытком того, что сливки общества лаконично называют «желанием доказать собственную состоятельность», крови в его жизни хватает с избытком. Другой вопрос, что претендентов на заветный куш хватает с лихвой, что усложняет задачу на полтора часа и три обоймы.

В любом случае, он ждал этого изначально, и появление юного Мориарти, какими бы ни были его убеждения, не изменят закономерного хода вещей. Меняется только он сам.

Так тактика с укрытием оказывается задвинута в дальний ящик, ведь у Харта непробиваем не только костюм, но и лоб. Возможно, он красуется, возможно, действительно верит в мистическую неуязвимость наглой атаки – как бы то ни было, это действительно приносит свои плоды, в числе которых находится место как сломанному ребру, так и мистер Сатори, который уже готов предоставить ему как информацию, так и власть, только бы оказаться за пределами вакханалии. Что ж, Гарри это только на руку. Получив всю необходимую информацию, ему остаётся только сопроводить японца до заранее забронированного номера в отеле и применить стандартную процедуру корректировки памяти. Да, скорее всего это не спасёт его жизнь, лишь увеличит её продолжительность, однако многим даже и этого не достаётся.

Разве не даёт это и ему право на некоторый шанс?

Отредактировано Harry Hart (2017-02-09 23:05:47)

0


Вы здесь » crossroyale » межфандомные эпизоды » и возвышает не цель, а сама жажда познания