Прислушайся к себе. Какая музыка звучит у тебя внутри? В бесконечности бессчётных вселенных мы все — разрозненные ноты и, лишь когда вместе, — мелодии. Удивительные. Разные. О чём твоя песнь? О чём бы ты хотел рассказать в ней? Если пожелаешь, здесь ты можешь сыграть всё, о чём тебе когда-либо мечталось, во снах или наяву, — а мы дадим тебе струны.

crossroyale

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossroyale » внутрифандомные эпизоды » твои руки теплы


твои руки теплы

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

- твои руки теплы -
http://funkyimg.com/i/2o325.gif        http://funkyimg.com/i/2o326.gif
- значит выстрел будет метким -

участники:
Nathan Prescott & Mark Jefferson

время и место:
Аркадия, 14 октября, понедельник
[после пиздец-шторма]

сюжет:
Мистер Шон Прескотт владеет практически всем этим замшелым городом. Мистер Шон Прескотт должен своими глазами оценить ущерб, нанесенный этому ущербному месту. Мистер Шон Прескотт должен провести ревизию имущества, должен подписать сметы, должен пересмотреть бюджеты и финансовые вливания в эту жопу мира, в которой он - чёртов король. Мистер Шон Прескотт считает, что все здесь ему чем-то да обязаны. Мистер Шон Прескотт бесит до зубного скрежета. Особенно Нейтана.

+2

2


                             silversun pickups // the royal we

На какой-то короткий миг Марку Джефферсону кажется, что на этом все, он так бездарно попался, когда перебирал фотографии и думал над тем, как затащить в старый амбар Макс, чтобы заполнить ее фотографиями пустую красную папку с ее именем. Вместо Макс сюда забирается Дэвид Мэдсен, отважно машет своим пистолетом и одним ударом отправляет в небытие, отдохнуть и подождать, когда буря уляжется. Вот и все — с сожалением думает Марк и закрывает глаза машинально, делать это не хочется, но он ведь, в конце концов, обычный человек. 

Первое, что чувствует Марк Джефферсон, когда приходит в себя — это боль в затылке, стянувшуюся из-за запекшейся крови кожу под носом и зуд в запястьях, которые были закованы в наручники за спиной. Джефферсон тот час вспоминает, что с ним произошло и рад тому, что Мэдсон приехал один, подкрепление в такую погоду сюда не доберется. Мэдсен, который сумел выйти на него, имея на руках нулевые зацепки, конечно молодец, но Мэдсен дурак. Или ему просто захотелось свою минуту славы — кому же не захочется, — но в проявочную он весьма неосторожно заявился один; Марк опасен даже в таком связанном виде. Марк приподнимает голову и оценивает положение вещей, а также свои шансы на успех: Мэдсен что-то пытается отыскать в глубинах его компьютера, недовольно ворчит, иногда сплевывает в сторону крепкие ругательства и щурится из-за яркого света, бьющего прямо в лицо. На Марка он не обращает внимания, что, собственно, Марку весьма на руку.

Подниматься бесшумно с руками за спиной чертовски трудно, но Марк успешно справляется с этой задачей, а Мэдсен слишком увлечен поиском компромата на него и уликами, которые помогли бы засадить Марка за решетку до скончания жизни и уже не так важно чьей именно. Марк ничего не может взять в руки, поэтому полагается на свою голову, изо всей силы ударяя Мэдсена, когда тот поворачивается, заслышав шуршание у себя за спиной. В ушах звенит, а перед глазами мелькают разноцветные огоньки, но голова оказывается довольно крепкой — Мэдсен растекается в его удобном кожаном кресле без чувств.

Отыскать ключ от наручников — сложно, освободить себя — тоже, но Марк справляется и с этими задачами довольно быстро и так же успешно, в ушах теперь звенит адреналин. Кожа на запястьях покраснела и опухла, Джефферсон растирает ее, после достает пистолет Мэдсена из кобуры и выпускает в его голову целую обойму. Прощай, Мэдсен.

Марк Джефферсон забирает свой пистолет, который он не успел схватить в процессе потасовки и выволакивает Мэдсена наружу — сюда он наведается не скоро, а избавлять бункер от сладковатого запаха разложения плоти ему хотелось меньше всего. Марк промокает до нитки за доли секунды, кровавые пятна на белой рубашке расплываются в причудливые узоры, а ветер пробирает до самых костей. В Аркадии Бэй бушует сумасшедшая буря, Аркадия Бэй пытается разъебать сама себя; Марк ее понимает, сделал бы то же самое, будь он на ее месте. Но сейчас Марк оставляет труп Дэвида Мэдсена под наиболее хлипким деревом, которое точно свалится после следующего порыва ветра, и уезжает на своей машине.

Марк убежден в том, что не застанет Нейтана в своей квартире: его не было гораздо дольше отведенного "скоро вернусь", а Нейтан ведь не может быть настолько отбитым. Марк Джефферсон убежден в этом до тех пор, пока не открывает двери своей квартиры.

Может.

— Иисус Христос и Дева Мария, блядь, — с долей восторга выдыхает сквозь зубы Джефферсон. Он находит Нейтана на темной кухне и опускается так, чтобы смотреть на него снизу вверх, ладони его лежат на коленях Нейтана и крепко их сжимают. Единственный приглушенный свет бьет из коридора. — Ты настолько безмозглый и лишенный инстинкта самосохранения, что я искренне восхищен.

Нейтану бы сейчас находится в нескольких десятках миль от Аркадии Бэй, но он покорно идет за Джефферсоном в его крошечную спальню с окном, которое занимает большую часть стены и выходит стеклянным взглядом на улицу. Аркадия Бэй продолжает себя разрушать.

///

В спальне раздается раздражающая мелодия, стоящая на входных вызовах. Может быть, Нейтан пытается пробурчать ему "не отвечай", но Марк его не слышит — он плотно залепил ему рот черной изолентой и связал руки; Нейтан сейчас мало что может решать и говорить.

Марк, впрочем, и сам рад бы не отвечать и продолжить вколачиваться в Нейтана изо всей силы, так, чтобы он пожалел о своем решении остаться с каждым шлепком поджатых яиц, но имя Шона Прескотта действует на Джефферсона почище представления в деталях толстых и отвратительных женщин, которые давно забыли, что такое невинность. Марк выскальзывает из Нейтана, отвечает на звонок до того, как телефон отключится, будничным тоном произнося "Алло"; так, будто это не он только что трахал сына этого человека. Марк уходит на кухню, недовольный и все еще связанный Нейтан — в спальне.

На кухне журчит вода, медленно закипает старый чайник. Марк Джефферсон пытается отвечать на все реплики Шона Прескотта спокойно, даже если внутри себя он закипает точно так же, как и его чайник. В какой-то момент Шона Прескотта прорывает на длинный монолог, Марк успевает заварить себе кофе и несколько раз пожелать утопить свой телефон в раковине или в чашке с ароматным кофе. Шон Прескотт воображает, что ему принадлежит весь этот сраный мир и Марк не пытается его переубедить. По крайней мере, не сейчас. 

Марк Джефферсон возвращается в спальню спустя несколько минут, на нем домашние мягкие штаны и фланелевая рубашка, в руках уже другая чашка с кофе — это для Нейтана. Он раздражен, но внешне этого не показывает, хотя кожа на левом запястье содрана до крови. Марк давно знаком с Шоном Прескоттом, но он все равно умудряется раздражать его совсем как в первый день знакомства. Шон Прескотт совсем не знает, когда ему стоит заткнуться, хотя его разбалованный сын недалеко от него ушел.

Марк ставит чашку на прикроватную тумбочку и уделяет внимание Нейтану, который так и оставался связанным и полностью обнаженным. Марк отклеивает изоленту, не особо заботясь о том, что такое резкое ее отрывание может причинить Нейтану боль, развязывает его, а после отходит к окну, впуская в комнату, насквозь пропахшую за эти пару дней потом и спермой, свежий и прохладный воздух.

— Звонил твой отец, Нейтан, — наконец-то сообщает Марк, наполовину высовываясь в открытое окно. Где-то там, после неистовой бури, еще остались выжившие, уцелевшие дома и, возможно, живой и невредимый Уоррен, которого нужно отыскать, но это после, когда все насущные проблемы будут решены. Марк Джефферсон взбешен до трясущихся рук и желания прямо сейчас выйти в окно, прихватив вместе с собой Шона Прескотта и его отпрыска. — Он собирается приехать в Аркадию. Сегодня. — свежий воздух все же отрезвляет, и Марк успевает успокоится так же быстро, как и выйти из себя несколькими минутами ранее. Он поворачивается к Нейтану и кривовато ухмыляется. — Соскучился по папеньке? И он по тебе тоже — нет.

+3

3

Чтобы понять, что мир действительно сходит с ума, чтобы понять, что мёртвые киты действительно лежат посреди города, чтобы понять, что пролетевшее мимо дерево, чтобы понять, что окружающая Нейтана кровавая агония города – это не плод его воображения, а суровая реальность в самой тихой глубинке Америке, Нейтану нужно время. Много времени. Это понимание приходит к Нейтану гораздо позже, чем следовало. Он успевает совершить целую ебучую экскурсию по умирающей Аркадии, он успевает отснять такое количество фотографий, что теперь в проявочной кладовке в квартире Марка всё обвешано негативами трагедии, он успевает даже, кажется, довести до инфаркта Грэхема своим блужданием по городу в состоянии зомби. Он успевает вернуться к Марку в квартиру до начала конца. И Нейтан, на самом деле, мало что помнит из того, что происходило в день, когда Аркадию накрыло. Это казалось эфемерной галлюцинацией, казалось воплощением самых эпичных фантазий, страхов и желаний. Город стирался с лица земли прямо на его глазах, и он только чудом не сдох, приваленный каким-нибудь стареньким пикапоп.
Только сейчас у Нейтану начинают возвращаться какие-то воспоминания. Только сейчас Нейтан приходит в себя настолько, что начинает отличать реальность от выдумки. Только сейчас он понимает, что происходит у него в голове, а что – снаружи, в грёбанном мире, который пострадал от стихии. Только сейчас страх исчезает, но исчезает и поволока, которая, как стекло, как экран телевизора, отделяла его все эти дни от реальности. Пропадает ощущения того, что все переживания, все ощущения – они где-то в другом измерении, а он сам – какой-то бестелесный сгусток энергии, который не обладает возможностью почувствовать на вкус реальный мир и настоящие чувства.
Просветление приходит к Нейтану в тот самый момент, когда он понимает, что всё под контролем. Всё так, как надо. Он в безопасности. И всё будет хорошо. Все решения будут приняты, всё необходимое будет сделано, ему не надо ни о чём беспокоится, не надо ничего выбирать, решать и даже – понимать. Потому что всё под контролем. И он – тоже. Просветление приходит к Нейтану, когда его руки немеют и плечи сводит болью из-за тугих верёвок на запястьях, когда вкус изоленты на языке уже приедается настолько, что кажется даже приятным, когда Марк вколачивается в него глубоко и резко, безупречно, а собственный член болезненно пульсирует. У Нейтана перед глазами плывёт, он задыхается, но он давно не ощущал такой трезвости сознания, такой ясности мышления (ну, всё это относительные эпитеты, ведь у Нейтана в любом состоянии некоторые проблемы с рациональным мышлением).
Всё становится на свои места. И Нейтан понимает, что спустя пару суток секса ему наконец-то действительно это в кайф, по-настоящему, его обжигает от скупых прикосновений, его трясёт от каждого движения Марка. И всё действительно под контролем, всё действительно – хорошо, и он действительно доверяет Марку свою жизнь. От этого спокойно и уютно. Это, конечно, далеко от нормальности, и Нейтан – далёк от нормальности, учитывая, что он связан и его трахает серийный убийца. Но Нейтана всё устраивает.
До того момента, когда начинает трезвонить телефон Марка. Раздражающий звук. Нейтан возмущается, как может ему позволить ситуация, но это, конечно, ничего не меняет. Марк всё равно отстраняется, оставляя Нейтана, буквально недоёбанным и связанным на кровати на долгие минуты, которые Нейтан тратит на то, чтобы жалобно постонать в подушку, попытаться выпутаться из верёвок или хотя бы снять изоленту, в общем – бесполезно тратит он эти минуты, чувствуя, как из задницы вытекает по бёдрам смазка, как звенят от боли яйца, как восхитительно саднит кожа под верёвками, и слыша, как Марк тихо и немногословно с кем-то разговаривает. Нейтан официально ненавидит того, кто звонит Марку, и при встрече сам себе клянётся убить эту суку. Эта агония на фоне прояснившегося сознания и вернувшихся к относительной норме ощущений просто невыносима. Но Нейтана это почти радует, потому что так гораздо лучше, чем то, что было с ним ещё пару оргазмов тому назад. Жить в стеклянной банке Нейтану было, конечно, зашибись, но уж очень… Никак.
Нейтан не ожидал, что один несчастный телефонный звонок пересрёт им весь день. А то, что день пересран становится ясно с первого взгляда на вернувшегося из кухни Марка. Во-первых, он слишком одет. Слишком. Непозволительно. Отвратительно. Во-вторых, у него в руках чашка, и он ставит её на тумбочку, что похоже на то, будто бы эта чашка для Нейтана. А это уже, по меньшей мере, подозрительно, и в худшие времена Нейтан бы только от этого словил паническую атаку. Это, вроде как, то ли утешение, то ли извинение (что, конечно, чистой воды бред больного сознания Нейтана). В-третьих, Марк настолько не в настроении, что даже не оставляет Нейтана связанным посреди кровати. Хотя у Нейтана есть основания ожидать подобного. И дальнейшего отсутствия Марка в квартире несколько часов к ряду. В общем, всё плохо. Это Нейтан понимает ещё до того, как оказывается освобождён.
– Если бы у тебя было чувство юмора, я бы спросил, шутишь ли ты… – обречённо выдыхает Нейтан, садясь на край кровати, когда Марк озвучивает Самую Важную Новость Аркадии Бэй за последние пару лет. Да, эта новость важнее, чем то, что город почти полностью снесён ураганом. Это же сам Шон Прескотт. Почти как явление Христа народу. Только с большим пафосом. В прошлый раз Шона Прескотта сопровождал кортеж из парочки машин охраны, а по обочинам столпотворились люди, чтобы посмотреть на новенький Роллс-Ройс. Чтобы это было в точности похоже на кортеж Кеннеди не хватало только Ли Харви Освальда. И жаль.
Нейтан растирает запястья, вытирает лицо и грудь покрывалом, не без труда поднимается с кровати, недолго роется в шкафу Марка в поиске штанов, напяливает их на себя – штанины по полу, но Нейтана это продолжает не волновать уже очень долго. Он подхватывает пучку сигарет и зажигалку, берёт чашку кофе – акт сочувствия по-джефферсоновски, не иначе – с тумбочки и прижимается боком к боку Марка у окна, усаживаясь на узкий подоконник.
– Как на счёт того, чтобы связать меня обратно и оставить тут до завтра? – с надеждой интересуется Нейтан, почти улыбаясь. Восхитительное ощущение дзена, несмотря на ощутимый дискомфорт как в физическом плане, так и в эмоциональном, никуда не исчезает. Всё ведь под контролем, чего нервничать-то?
Нейтан подкуривает сигарету, предлагает Марку закурить, не успевает даже пары затяжек сделать, когда и его телефон начинает тихонько вибрировать на полу у кровати. Конечно, Шон Прескотт не мог совсем уж забыть про своего сына, и таки решил ему сообщить о своём приезде, если вдруг он этого ещё не услышал из местных новостей. И совсем не удивительно, что Шон Прескотт сыну звонит в последнюю очередь. Какая же мразь, господи. Нейтан ногой подталкивает к себе телефон, ногой же нажимает на отбой. Он в самом деле не соскучился по отцу, мягко говоря. Он в самом деле предпочёл бы не видеть своего отца до похорон (и тут уже не принципиально, будут ли это похороны старшего Прескотта, или опускать на три метра под землю будут младшего). И дело даже не в том, что он действует на Нейтана угнетающе, и не в том, что они никогда не находили общего языка, настоящая проблема сейчас в том, что Нейтан всё ещё хочет трахаться и всё тело прямо-таки зудит из-за незавершенности процесса. Спустя ещё несколько затяжек Нейтан подбирает трубку с пола, набирает отцу смс: «знаю». Он действительно знает – всё по плану мистера Шона Прескотта, как всегда. Сначала он полдня будет встречаться с мэром, шерифом, арендаторами и прочими нужными людьми. Потом он заедет в школу, где встретиться с Марком. А потом Шон Прескотт нанесёт официальный визит в комнату Нейтана в общаге, одарит взглядом полным отвращения Нейтана, его фотографии, снова его, обольёт с ног до головы дерьмом и уедет обратно в свою большую жизнь. Нейтан знает.
Нейтан слышит на улице чьи-то голоса и лениво отходит вглубь комнаты, чтобы не попасться на глаза любопытным зевакам, хотя вряд ли его растрёпанную макушку и торчащие лопатки кто-то опознает. Он допивает кофе, выкидывает сигарету в окно и собирается в душ. У него есть несколько часов, чтобы привести свою комнату в общаге в надлежащий вид, да и себя тоже неплохо бы привести в какой-то там вид, чтобы на лбу перестала светиться неоновая вывеска с количеством постельных раундов, которые он пережил.

+1

4


                              halsey // control

То, что предлагает Нейтан, невероятно заманчиво в своем плотском удовлетворении и наслаждении, но Марку Джефферсону сейчас просто скучно и однообразно, даже развороченный пейзаж за окном ни капельки не вдохновляет возвращаться к животным инстинктам. Просто связать обратно, оставить все как было и делать то, что хочется? В самом деле, что за ребяческие желания. Вот у Марка Джефферсона есть предложение гораздо интереснее, особенно после того, как он увидел, что Шон Прескотт набрал не только своего давнего товарища, но еще и сына. Иногда им всем нужно немного развлечься.

И пусть Нейтан Прескотт самозабвенно верит в то, что у Марка Джефферсона совершенно нет чувства юмора. Оно есть, просто самому Нейтану оно не понравится.

— Нет, Нейтан, — как бы Джефферсону подсознательно не хотелось бы уложить Нейтана обратно в постель и вытрахать из него абсолютно все, даже знание собственного имени (этот апокалипсис послезавтра действовал на него как самый лучший возбудитель), его "нет" означает нет. Марк отходит от окна, ловит пытающегося ускользнуть в душ Нейтана за запястье и прижимает его к стенке, просунув ногу между его ног. — Это скучно, согласись, скучно ведь? — эти слова Марк шепчет подростку в шею, почти что выводя каждое слово губами, но не прикасаясь к коже, по которой так явственно бегут метафорические мурашки. — У меня есть предложение получше, но об этом после того, как ты вернешься из душа.

По-хорошему, Марку Джефферсону тоже не мешало бы помыться, можно вместе с ушедшим в ванную комнату Нейтаном, но Марк Джефферсон не хочет смывать запах, который с головой выдаст то, чем они с Нейтаном занимались все это время. Марк Джефферсон спешил на встречу с Шоном Прескоттом и его целью было, чтобы этот заносчивый ублюдок учуял то, что ему раньше не нужно было чуять. Марк только слегка освежается, занимаясь этим прямо на кухне и разбрызгивая воду во все стороны. Его удобная домашняя одежда полностью мокрая, но в этом нет ничего страшного — она успеет высохнут раз десять до того, как Марк Джефферсон вернется в свою квартиру.

Если вернется. В противном случае ему будет все равно на то, высохли ли его любимые штаны или все еще неприятно мокрые в области паха.

Марк снимает очки и трясет головой — кончики волос мокрые и он пытается ускорить процесс высыхания, слегка уподобляясь собаке. Очки он больше не надевает, оставляет их рядом с чайником; сегодня они ему будут только мешаться, а в кабинете у него найдется упаковка линз, у которых еще не истек срок годности. Туда Марк и направляется, и там же надевает линзы, а после начинает потрошить свои запасы оружия под второй доской слева от окна, забирая с собой два пистолета. Под затихающую воду в ванной комнате Марк переодевается в один из своих привычных "костюмов," в которых расхаживал по академии Блэквелл. Один из пистолетов, забитый под завязку (и тот, из которого он собирался прострелить Нейтану голову несколькими днями ранее), Марк прячет за ремнем своих брюк, а второй берет чтобы вручить его Нейтану, когда тот зайдет в спальню.

Предварительно высыпав все патроны и, под непонимающим взглядом возвратившегося Нейтана, вставив обратно только один.

— Я предлагаю тебе сыграть в игру, Нейтан, — нехорошо улыбается Марк, что отягощается отсутствием очков на переносице. В то же время его "предлагаю" Нейтану следует расшифровывать как "настаиваю," выбора у него не больше, чем у курицы, которой собираются либо отрубить голову, либо свернуть шею. — Так сказать, привнести немного разнообразия в наши монотонные будни. На мою встречу с мистером Прескоттом ты пойдешь со мной и там решишь чего бы тебе больше хотелось — вернуться к своему папеньке или попытаться построить новую жизнь вместе со мной. — все это время Марк и так и сяк вертит в руках пистолет, который он определил для Нейтана, таким образом недвусмысленно намекая на то, как именно младший Прескотт должен сделать свой выбор. — В твою общагу нам заезжать некогда, можешь взять что-то из моей одежды. И, если что, пистолет с глушителем.

Марк знает, что держать в руках оружие Нейтану Прескотту не в новинку: на — подумать только, всего лишь — прошлой неделе он уже пытался и довольно безуспешно, к сожалению, подстрелить Хлою Прайс. Марк только не уверен, сможет ли Нейтан попасть в цель с первого и единственного выстрела, но для этого он и берет с собой еще один пистолет — подстраховать мальчишку, если тот сделает свой выбор не в пользу своего паршивого отца. В то же время, если выбор будет не в пользу Джефферсона, он все равно не отпустит ни Нейтана, ни Шона живыми из академии или с Аркадии Бэй. О чем Марк Джефферсон и решает предупредить Нейтана — в конце концов, из него мог бы выйти неплохой протеже или модель.

А еще его задница все так же оставалась потрясающе узкой. Стоило бы отплатить добром за это.

— Если ты вдруг решишь выстрелить в меня, — Марк смотрит Нейтану прямо в глаза и улыбается ему доброй, отеческой улыбкой, как будто они общаются на абсолютно противоположные темы — в какой город им стоит переехать, например. — Стреляй сразу вот сюда, — Марк стучит указательным пальцем по переносице, на которой еще осталась бледнеющая отметина от оправы очков. — В твоих интересах уложить меня с первого выстрела.

А после Марку кажется, что в его жизни не хватает остроты, а в жизни Нейтана чего-то, что окончательно сдвинет его и так сдвинутые мозги. Он продолжает улыбаться — все так же тепло и заботливо — и протягивает Нейтану пистолет, словно предлагая сделать выбор прямо сейчас, после короткого откровения, поделиться которым он собирался в другом месте и при других обстоятельствах.

— И если это поможет тебе определиться, то послушай короткую историю. С твоим отцом я познакомился еще до того, как родился ты и даже некоторое время жил вместе с твоими родителями. Пока твой отец разъезжал по своих командировках, я трахал твою мать и это было где-то в тот период времени, когда она забеременела тобой.

Марк поднимается с кровати, подходит к Нейтану вплотную и вкладывает в его ладони пистолет. Мальчишка может выстрелить прямо сейчас — Марк ничего не имеет против, вот только знает, что он этого не сделает. По крайней мере до того, как узнает все, что хочет знать. Марк водит подушечками пальцев по шее Нейтана, заботливо прикасаясь к каждой бордовой отметине их, возможно, еще большего грехопадения — Марк ведь до сих пор не до конца уверен кто является его биологическим отцом.

Но даже если это и Марк, то Марку глубоко наплевать. Он невесомо и даже немного нежно целует Нейтана в мочку уха и шепчет:

— Конец истории. А теперь — собирайся.

Отредактировано Mark Jefferson (2017-08-04 01:12:10)

+1

5

Откровенно говоря, Нейтану вовсе не скучно. Марк весьма успешно вывел Нейтана из состояния тленного, бесцветного уныния за эти пару дней, заставив Нейтана почувствовать вкус жизни, хотя на деле это скорее был вкус спермы Марка, но в подобные детали Нейтан не собирается вдаваться, чтобы не опошлять такой вот почти романтический момент своей биографии. Откровенно говоря, Нейтан терпеть не может ждать выхода следующей серии сериала или сиквела фильма с открытым финалом, а на уроках самая его нелюбимая часть это когда преподаватель говорит «об этом мы поговорим в следующий раз», чем в общем-то Марк всегда был грешен. И вот сейчас, когда Марк забрасывает удочку, пробуждая не только любопытство, но и какие-то протрезвевшие немного остатки инстинкта самосохранения, и отправляет Нейтана в душ, Нейтан бесится. Он хмурит брови, чувствуя дыхание Марка на коже, чуть ли не дрожит от возбуждения, которое стараниями Марка только усиливается, но теперь это возбуждение как-то незаметно перерастает в нечто тревожное и отчасти даже неприятное. Нейтан сопит громко, отгоняя от себя всё это дерьмо, стараясь ухватиться за ощущение спокойствия, которое было ещё пару минут назад превалирующим во всей гамме его чувств. Ему не скучно чувствовать себя хорошо, нет, он уже и забыть успел, как это круто – не видеть, как наяву, будто небо падает на него, не задыхаться и не ощущать давление в груди, будто тонны ледяной воды прижимают его к чёрному дну океана, где вокруг одни только неизвестные науке агрессивные монстры. Ему не скучно, и он бы попросил Марка не рушить эту иллюзия счастья, которую Марк сам и создал. Он попросил бы, если бы предполагал, что просьба что-то может изменить, что есть хоть один шанс из ста на получение малейшей поблажки или хотя бы недолгой отсрочки. Однако, каким бы психом Нейтан ни был, он знает, что всё это не прокатит.
Горячая вода расслабляет, под обжигающими кожу струями Нейтан будто ослабевает, чувствует в полной мере усталость, и с дурацкой улыбкой встречает мысли о том, что секс всё-таки лучше любого спорта – он не уверен, но то ли Виктория, то ли Рэйчел ему это когда-то заявила. Нейтана почти пугает внезапное открытие – есть не только «здесь и сейчас», есть не только он сам и Марк, есть целый разрушенный мир вокруг, есть много всякого за пределами квартиры Марка. И всё это наверное должно иметь какое-то значение, но Нейтану так хорошо было эти дни в вакууме квартиры Марка, что он настоятельно избегает всяческих размышлений о его настоящей жизни, о той жизни, где есть дерьмо похуже прерванного секса. А после заявления Марка не получается даже надеяться на то, что Нейтану удастся покайфовать ещё хоть немного. Но горячая вода так расслабляет, лишает сил, заставляет чувствовать себя таким вымотанным, будто позади сотни километров марафонского бега, и Нейтану решительно плевать на всё. Они с лёгкостью переживут визит Шона Прескотта, и вернутся к тому, чем занимались до его блядского явления Аркадии Бэй и её жалким жителям, думает Нейтан, смывая мыльную пену.
Кожа краснеет от слишком высокой температуры воды, и это ненадолго позволяет скрыть засосы. Пока Нейтан пялится на себя в зеркало, стоя мокрыми ногами на холодном кафеле, краснота спадает, и на бледном теле снова проявляются яркие отметины, которые с головой его выдают – Нейтан не уверен, в чём именно этаком зазорном ни его выдают, но уверен, что Шон, мать его, Прескотт обязательно придумает что-то на этот счёт, что-то всенепременно очень оскорбительное по его мнению.
Нейтан обматывает полотенце вокруг бёдер, возвращаясь в спальню. Он останавливается чуть ли не на пороге спальни, замечая Марка, замечая пистолет в его руках. От улыбки Марка сердце начинает колотиться как бешенное, пока почти беспричинно, только от предчувствия, которое с каждой секундой всё отчётливее формируется в желание выжрать остатки таблеток, которые помогут абстрагироваться от всего, что может прийти в голову Марку. Интуиция подсказывает Нейтану, что он может пожалеть о своей вновь обретённой связи с реальностью, и у него буквально руки чешутся от этого почти непреодолимого желания нырнуть обратно в сладкий омут химического спокойствия.
Нейтан не отводит взгляда от пистолета, вполуха слушая, что говорит Марк. Это совсем не помогает отвлечься, сделать вид, что слова пролетают мимо, не задевая ничего внутри. Нейтан переводит взгляд на Марка, резко. Смотрит, будто видит впервые. Кусает губы и до болезненно красных следов расчёсывает предплечья у локтей – стоит, почти обнимая себя, не зная, не имея никакого шанса вообще как-либо отреагировать на сказанное, кроме как моргать, тупо и испуганно. Нейтан боится не пистолета в руках Марка и не блеска в его глазах, хотя эти детали представшей взору Нейтана картины должны бы устрашать до икоты. И, наверное, эти детали вызывали бы страх, если бы на днях кое-кто не приставлял ему пистолет к голове и если бы за прошедшее с тех пор время Нейтан не уверовал наивно и опрометчиво, что Марк на самом деле держит ситуацию (или лучше сказать – жизнь Нейтана) под контролем. А Нейтан действительно верит, что всё может быть хорошо, правильно и спокойно только в том случае, если Марк контролирует «всё». Нейтан действительно доверяет Марку, ему проще и легче следовать указаниям Марка, ему проще и легче жить, зная, что как только его жизнь потеряет смысл, Марк прекратит его существование, не позволит ему просто дышать, будучи лишним на этой планете. Нейтана пугает, что Марк предлагает (вручает чуть ли не торжественно) выбор. Нейтана пугает перспектива что-то решать самостоятельно, Нейтана пугает перспектива брать ответственность за решение на себя. Нейтана пугает перспектива решить, что Шону Прескотту в самом деле пора на тот свет, несмотря на то, что, кажется, только об этом Нейтан и мечтает, когда вообще думает о своём отце. Нейтана пугает, что Марк не решает всё самостоятельно, не ставит его перед фактом, не требует исполнения приказа. И ещё несомненно Нейтана пугает, что выбор стоит между Шоном Прескоттом и самим Марком. Разве у Нейтана вообще есть причины для того, чтобы выбрать Марка? Разве у него могут быть причины отказаться от завтрашнего дня, даже если он будет последним в его жизни, рядом с Марком?
Нейтан смотрит на палец Марка, которым тот указывает на свою переносицу, Нейтан хмурится, прикусывает язык, чтобы не озвучить тот самый сакраментальный вопрос – с какого хуя Марку взбрело в голову, что в его предложении есть смысл? Нейтан перестаёт раздирать кожу на руках, убирает со лба волосы, причёсывая их назад, сглатывает громко и думает о том, что наверное, раз уж Марк считает, что поставленный перед Нейтаном выбор уместен, наверное, у Нейтана может быть мотив. Но Марк показал Нейтану краски этой грёбанной жизни, и пусть основной цвет, который увидел Нейтан – это чёрный, но этот цвет ярче всех остальных, он захватывающий и глубокий, он честный. И Нейтан благодарен Марку за эти «уроки». Нейтан очень далёк от того, чтобы понять, что Марк опасен для него, Нейтан просто-напросто в разных вселенных с чем-то, что можно назвать здравым рассудком, и единственное, чем он сейчас может похвастаться – это то, что он хотя бы воспринимает реальность, но отнюдь не адекватным, в общепринятом понимании этого слова, реагированием на внешние раздражители.
Марк протягивает Нейтану пистолет, но Нейтан не может с места сдвинуться, чтобы его взять. Как бы очевиден не был для Нейтана выбор, это всё равно кажется чем-то непосильным, чем-то, чего Нейтан бы предпочёл избегать всю оставшуюся жизнь. По мозгам бьёт осознание того, что никак не отвертеться.
И как будто дерьма вот мало на данном этапе, Марк решает ещё добавить ебучую вишенку на торте психоделичного идиотизма, от которого у Нейтана мозг закипает, а нервишки начинают шалить. То есть, Нейтан, конечно, знает, что Марк давно знаком с семьёй Прескоттов, но Нейтан совершенно точно не хочет знать, насколько близко Марк был знаком с этой иллюзией семьи, жалкой пародией на социальную ячейку. Когда Марк целует Нейтана в ухо, Нейтан всё ещё пялится в несуществующую точку перед собой, боясь даже вдох сделать. А когда он всё же делает этот вдох, то следующим своим движением он возвращает Марку пистолет, который до этого держал трясущимися руками, разворачивается, продолжая нихрена не видеть перед собой, и еле успевает дойти до унитаза, захлопывая дверь в туалет с такой силой, что тумба в коридоре трясётся. Болезненные спазмы поднимаются от желудка до горла за считанные секунды, и Нейтана выворачивает наизнанку в основном желудочным соком, отчего во рту и в горле горько и кисло – отвратительно.
Нейтан проводит в туалете достаточно времени, чтобы понять, насколько он бесит этим Марка. То есть непозволительно долго он полощет рот водой, умывается раз десять, каждый раз насухо вытирая полотенцем лицо, и борется с желанием, захлёбываясь слезами, устроить дикую истерику Марку со швырянием пистолета в морду. Честно говоря, ненавидеть Шона Прескотта за то, что он не в курсе, что такое контрацепция, – это одно. Но осознавать, что есть возможность того, что на деле-то у Шона Прескотта очень даже дохуя оснований ненавидеть Нейтана с самого рождения, это совсем другое. Нейтан винил этого человека за отношение к себе, за предвзятость, за нелюбовь. И сейчас Марк говорит, что есть какая-то там вероятность, что весь пиздец в семействе Прескоттов в действительности вызван отнюдь не гадским характером Шона Прескотта. Хотя, честно говоря, Нейтан не уверен, что именно в этом известии вызывает больше всего отвращения, что именно в этом известии буквально вызвало стойкий рвотный рефлекс. То, что Шон Прескотт может быть чёртовой жертвой обстоятельств. Или же то, что Марк делает в точности тоже самое, что делает Шон Прескотт. Это карма, блядь, такая? Вне зависимости от того, кто именно отец Нейтана, оба они давят на него, манипулируют и, как весьма эмоционально думает Нейтан, издеваются над ним своими требованиями. И Нейтан сейчас не может определиться, кто же его бесит больше.
Он снова возвращается в спальню, полотенце на бёдрах совсем не греет, Нейтану холодно, противно – отчего конкретно он дрожит совершенно неважно. Нейтан толкает Марка в грудь раньше, чем тот успевает, по сценарию, который успел уже спрогнозировать своими хиленькими мозгами Нейтан, начать выказывать признаки пассивной или активной агрессии по отношению к тупице, который впустую тратит время, которого у них и так нет.
– Ты больной сукин сын, – Нейтан смеётся, и это ненормальный, психованный, короткий смех, – больной, – Нейтан хватает Марка за грудки, смотрит снизу-вверх, – сукин сын, – губы Нейтана в какой-то жуткой гримасе складываются в улыбку, – и это ставит некоторые вещи на свои места, – в его глазах истерика, которую он старается угомонить, ярость, которую он боится проявить в полном мере, решительность, которую он понятия не имеет куда направить, – папочка.
Нейтан отступает от Марка так же резко, как и накидывается на него. Только сейчас, вдогонку, Нейтана настигает мысль о том, что – возможно – он как бы случайно трахался со своим биологическим отцом (и это как бы почти так же отвратительно, как то, что Марк трахал маму Нейтана, независимо от того, был ли последствием этого блевотного тандема сам Нейтан). Найти какие-то свои вещи в подобном состоянии оказывается затруднительно, поэтому Нейтан напяливает вещи Марка, чисто случайно находя какие-то свои джинсы, лежащие в ящике Марка. Майка и рубашка Марка смотрятся на Нейтане смешно и очень многозначительно, и пахнет от Нейтана тоже Марком и его туалетной водой, и Нейтану хочется, чтобы этот запах снова приносил спокойствие. Он забирает пистолет с тумбочки, зверем смотрит на Марка, и жалеет, что во время поиска одежды не находит свои таблетки. Доза ненавистных успокоительных сейчас бы не была лишней. Нейтан выглядит так, будто у него крайне тяжёлая степень похмелья, хотя он чист и трезв, как давно не был, и это тоже вызывает безумную улыбку, когда он замечает своё отражение в зеркале.
Нейтан закуривает уже на лестничной площадке, молча сбегает по ступенькам вниз, на свежий воздух, чтобы докурить в одиночестве, пока Марк закроет дверь и тоже спустится вниз. Три или четыре затяжки форы. Три или четыре затяжки, от которых мир начинает кружится немного. Всего лишь никотин, но Нейтан дышит так, будто только что чуть не утонул. Три или четыре затяжки, пистолет, который Марк отдал Нейтану, нагревается, прижатые ремнём к спине. Три или четыре затяжки хватает на то, чтобы вынуть обойму и посмотреть на единственную пулю в ней. Одна пуля поможет Нейтану избавиться от всех его проблем только в том случае, если он пустит себе эту пулю в висок. А он слишком слабоволен для такого поступка. Он даже среди суицидников – худший из худших.
– Только сейчас понял, насколько ты старый, – с брезгливой усмешкой на лице Нейтан обращается к Марку, когда тот выходит из подъезда.

Отредактировано Nathan Prescott (2017-10-05 23:52:57)

+1

6


                               cheshires // север

— Оставь истерику для папеньки, — мягко говорит Нейтану Марк, испытывая нездоровое желание поиграть своим спокойствием у него на нервах, довести до срыва — кого, Иисусе, еще ребенка, но Нейтан Прескотт был очарователен в своих истериках. До суицидальных искр в нервной системе, рискующих закоротить ее навечно и таким Нейтаном Прескоттом Марк Джефферсон, по правде, готов любоваться вечно, поэтому его взгляд, упакованный в оболочку линз, невыносимо спокоен, как открытый океан перед штормом и все ради того, чтобы утопить в нем Нейтана. Утопить и пойти дальше. — Мне — насрать, — все так же мягко, как мог бы в будущем отчитывать нагадивших мимо лотка котят, которых откуда-то, словно фокусник кролика из цилиндра, пачками таскал все тот же Нейтан.

Нейтан Прескотт был слаб и это Марк понял еще в первую их встречу; он всегда был слаб и прятался за деньгами своего официального папаши, психическими расстройствами и подобием власти. Ожидать от него чего-то экстраординарного, вроде моментальной пули между глаз было как-то даже смешно — Нейтан был слишком слаб. — Иди, освежи голову и реши, что делать дальше. Если сможешь, — говорит он в спину убегающему Нейтану и дает ему фору в несколько минут. Вместе с тем, несмотря на очевидную слабость Нейтана, Марк понимает, что он не знает, что он увидит спустя эти несколько минут: послушно ждущего его Нейтана, пустое место или его труп, потому что выбежал Нейтан вместе с пистолетом. Слабые люди в стрессовых ситуациях становились абсолютно не предсказуемыми, а Нейтан, к тому же, все еще был ребенком. Марк Джефферсон ожидает, что Нейтан будет его послушно ждать, предполагает на пустоту и ставит на труп, не выдержавший новой информации и осознания реальности, в которую его эта информация поставила. Невозможность предсказать ближайшие события заставляла Марка Джефферсона испытывать непонятный стресс, сказывающийся на его внешнем мире.

Схожей по размеру с коллекцией черно-белых фотографий, у Марка Джефферсона была только коллекция наручных часов, отличающихся между собой шириной ремешка. Марк Джефферсон не привык топить стресс в алкоголе, сводя его употребление к минимуму, не курил, выступая в роли пассивного — единственная пассивная роль в его жизни — курильщика и не употреблял наркотики, заставляя их употреблять своих моделей. Единственным способом избавиться от стресса было раздирание кожи на левом запястье, поражающее сознание желание нанести себе физические увечья, чтобы выплеснуть психологические тревоги. Совсем недавно, разговор с Шоном Прескоттом заставил Марка Джефферсона слегка заигрывать со старыми давно затянувшимися ранами; послевкусие общения с младшим Прескоттом и фора для него в несколько минут заставляет Марка Джефферсона упасть в глубокий роман. Несколько минут форы для Нейтана Прескотта у Марка уходит на то, чтобы обработать глубокие царапины перекисью и выбрать часы с самым широким ремешком — и недовольно щуриться про себя от раздражающей боли контакта поврежденной кожи с грубым материалом.   

Марк Джефферсон спускается по ступенькам, медленно и неспешно, даруя Нейтану еще несколько минут, а внутри себя будучи готовым к любому варианту, который для себя выберет Нейтан. Марк Джефферсон остановился на суициде, но Нейтан и тут его удивляет — нет, на самом деле, — когда почти мирно ждет его у подъезда, решив выплюнуть ему в лицо замечание о возрасте. Как грубо. Как не впечатляюще. И до какой же степени — насрать.

— Скажи это еще раз и о последствиях пожалеешь, — добродушно предупреждает Марк, поправляя широкий ремешок наручных часов. Марк Джефферсон никогда не считал возраст большим препятствием жизни и фактором для переживаний; пока года не сказываются на его физическом самочувствии и незамутненности сознания, он и в девяносто шесть лет будет считать себя молодым. Последняя реплика Нейтана Прескотта не задевает его никоим образом, как и ранее констатация факта того, что он больной сукин сын; в этом мире здоровые сукины дети вымирающий вид, для которых нужно завести отдельные резервации для сохранения их популяции. Нейтан Прескотт просто самую малость зарывается, забыв о том, что Аркадия Бэй больше не его королевство и никто здесь, в особенности Марк Джефферсон, не будет адаптироваться под его характер и все "хочу-не-хочу" вместе взятые. Марк подходит к Нейтану почти вплотную и даже если мальчишка этого не хочет — Марк гораздо сильнее, и эта его сила должна ощущаться в стальной цепкой хватке.     

— У тебя всегда есть еще один выбор, Нейтан, — змеем-искусителем шепчет щенку Прескотту на ухо Марк Джефферсон, крепко сжимая пальцы на его плече. Со стороны, очень далеко со стороны и кому-то очень слепому может показаться, что у подъезда стоят в родственных объятиях отец и сын. И если биологически это еще было возможно — Марк Джефферсон никогда не подавал запрос на подтверждение отцовства, его мало волновало отсутствие человека способного подать стакан воды в старости, — то в степени человеческих отношений — нет. Марк Джефферсон слишком сильно был влюблен в мир черно-белых фотографий и идеальных моделей, чтобы растрачивать свое внимание и силы на такие эфемерные и абстрактные понятия. — Выбрать какая смерть тебе будет более симпатична. Я не шутил, — шепчет Марк Нейтану в волосы, почти прижимая губы к его лбу, — когда несколько дней назад говорил, что хочу вытащить твои кишки. Правда, вскрывать тебя хочу как рыбу. Знаешь, как потрошат рыбу, Нейтан?

Ответа от Нейтана он не собирается ждать и заталкивает его в машину, на переднее сидение. Если не знает — срам, жить в городке на морском побережье и не знать, как обращаются с рыбой? Марк, пока садится на водительское сидение, искренне надеется, что Нейтан Прескотт во всех красках представляет, как Марк хочет обращаться с его телом; и обязательно запечатлеть на пленку, это будет венец его черно-белого творчества, шанс поймать не только метафорический внутренний мир, но и единение его с внутренним миром без метафор.

Или все же стоит отдать эту честь Шону Прескотту; не было бы его — не было бы Нейтана.

Во всех смыслах.

***

Встреча с Шоном Прескоттом должна состояться в пустынной ныне учительской; кто-то из преподавателей не пережил разрушения, кто-то — исчез без вести или просто растворился в третьей группе, спешно покинувшей Аркадию Бэй и рассредоточившись в домах дальних родственников. Марка Джефферсона их деятельность не волнует, единственная его забота — отсутствие свидетелей.

Иначе пришлось бы прятать слишком много трупов.

Нейтан плетется сзади и даже если что-то бормочет — Марк его не слушает, концентрируясь на том, как быстро и совсем невпопад с его медленным сердцем стучит его обувь по паркету; на лице застывает вежливая улыбка, от которой, как от самого кислого в мире лимона болят зубы с самой тонкой эмалью.

— Здравствуй, Шон, — говорит ему Марк, придерживая Нейтана у двери. Шон Прескотт стоит у единственного окна с уцелевшим стеклом, все остальные — пропускают сквозняк, а солнце теряется в осколках, рассыпанных по полу. У Шона Прескотта во внешности нет ни одной схожей черты с Нейтаном Прескоттом; ничего, даже самой захудалой родинки в углу глаза или слегка деформированных ушных раковин. Единственное, что у них схожее — словно в янтаре застывшая усталость и отвращение к миру и друг к другу. — Рад видеть тебя во здравии. А знаешь, кто еще рад тебя видеть?

Словно нашкодившего котенка, Марк Джефферсон заталкивает в учительскую Нейтана, подбадривающее — это почти незаметно и едва осязаемо — гладит его по спине, подталкивая вперед и закрывает дверь, прижимаясь к ней спиной.

Если бы не выбитые окна — это было бы сурово. Но вряд ли Шон Прескотт в своем дорогом костюме будет выскакивать из окна, чтобы избежать общения со своим не-сыном.

Или знакомства с пулей.

Марку Джефферсону все равно; он готов к зрелищу и совсем немного жалеет, что не прихватил с собой камеру.

+1

7

dontleaveme – moments

Раньше Нейтан не замечал. Или раньше Нейтан просто не обращал внимания, игнорировал? Или, может быть, раньше Нейтан заставлял себя не обращать внимания? А, что, если раньше Нейтан тоже всё замечал, ощущал, принимал и наслаждался этим неосознанно? А, что, если осознанно? Нейтан не хочет об этом думать, но «мне – насрать», «освежи голову», «оставь истерику» бьётся в голове, голос в памяти искажен; отголоски слов, если бы Нейтан мог их ощупать, были жёсткими, он уверен. Оставь истерику, мне насрать, освежи голову, мне насрать, оставь голову, освежи истерику, мне – насрать, реши, что делать дальше, мне насрать, реши истерику, оставь, освежи, насрать. Слова, одно за другим накатывают – запоздало. Момент упущен. Теперь уже поздно. Мне – насрать, – думает Нейтан, и морщится от того, что даже думает чужими словами. Но не насрать, конечно, куда уж ему. Это и так большая куча дерьма, а с кучи дерьма нечего взять, только всё сильнее в ней испачкаться можно. Марк говорит – как Шон. Марк ведёт себя – как Шон. У мамы определённо стойкий, весьма скверный к тому же, вкус на мужиков.
– Ты – ебучая рухлядь, – Нейтан говорит более грубо, накрученный собственными переживаниями, накрученный несобственными мыслями. Тебе ведь насрать, – думает Нейтан, – какая в жопу разница, сколько раз я это скажу. – Что? – как будто Марк хотя бы намёк даёт, что слышит Нейтана, что обращает на него внимание, как будто Нейтан тут не сам с собой разговаривает. – Недоебал меня, теперь – терпи, – он всё ещё груб, но до этого Марку нет дела, потому что, как он и сказал, ему насрать. Но, кажется, Нейтану тоже до этого нет особого дела, потому что Марк стоит слишком близко, опять дерьмо льётся из его уст так естественно, так ненормально, так безразлично. А прикосновения Марка всё равно обжигают кожу, помимо воли Нейтан может сосредоточиться только на пальцах, сжимающих плечо до боли.
С Марком всегда было сложно. Сначала потому что Нейтан видел в нём учителя, настоящего, самого обычного педагога, а с учителями, со всеми, поголовно, у Нейтана никогда не складывались отношения. Потому что он взбалмошный, нервный подросток, который не умеет держать язык за зубами и не хочет признавать авторитет старших просто из принципа. Потом с Марком было сложно, потому что у Нейтана было обострение, потому что он отказался от таблеток, потому что чёрно-белый мир поглотил его, и Нейтану казались невозможными их с Марком странные, психоделичные беседы. Нейтан не понимал, не верил, боялся верить, что Марк относится к нему как к человеку, как к живому существу. И страхи Нейтана были оправданными и были оправданы. После этого с Марком было сложно, потому что Нейтан узнал Марка. Потому что увидел его, казалось бы, всего. Психом – со справкой – быть заебись, если нужно понять другого психа, пусть он и без справки. В редкие моменты просветлений Нейтан понимал, но не хотел на это обращать внимания, понимал, что Марк совершенный (идеальный) псих, социопат, мудак, и всё равно Нейтан к нему тянулся, и именно поэтому Нейтан к нему тянулся. Нейтан слишком долго ходил к психологам, чтобы не уметь отличать нормальных людей от ненормальных. С Марком было сложно, и чем дальше, тем сложнее. Было сложно притворятся, что самый клёвый препод в академии не законченный маньяк. Было сложно притворятся, что этот самый препод не ебёт Нейтана в стрёмной проявочной под разваленным сараем. Но сложнее всего было просто находиться рядом с Марком, когда он был так неприветлив. И сейчас сложно. Потому что магия спадает, потому что Нейтан не чувствует себя в безопасности, потому что Марк не говорит, что ему делать и думать, потому что позволяет выйти из-под контроля мыслям Нейтана. Марк только говорит о чём Нейтану следует думать, только вталкивает сильнее в этот омут, только топит безжалостно. И говорит чего не делать. Этого мало, этого катастрофически недостаточно, чтобы Нейтану стало просто и легко, как было, блядь, ещё утром. И от потери этого ощущения простоты и ощущений в районе простаты ещё хуже, ещё острее, ещё больнее. Нейтан с тоской думает, что всё бы отдал, чтобы оказаться снова в постели и почувствовать член Марка в себе. Хотя, если он продолжит все эти жалкие мыслительные потуги, то вскоре будет согласен на любой член. Или хоть что-нибудь внутри.
Марк толкает Нейтана к машине, заставляет сесть, Нейтан ловко подбирает длинные ноги до того, как Марк хлопает дверцей автомобиля. Ну, хоть калекой не остался. И то хорошо. А Марк может сколько угодно распространяться о своих сексуальных фантазиях и вспоротых животах, но Нейтан продолжит цепляться за мысль, что Марк понимает, что трахать мёртвое тело долго не получится. Разложение возьмёт своё раньше, чем у марка начнутся проблемы с потенцией. 
– Понятия не имею, – Нейтан дожидается даже, когда Марк сядет за руль, провернёт ключ в замке зажигания, чтобы ответить ему. Нейтан достаточно близко знаком с Марком, чтобы понимать, что тот факт, что Нейтан не может осознать все границы его красноречивых угроз, и Марк по сути зря воздух колыхал и старался ворочать своим языком, что это его раздражает. По шкале от невыученного домашнего задания до неаккуратного убийства Рейчел, это на троечку. Так думает Нейтан. И улыбается, закуривая прямо в машине, подальше оттеснившись от Марка, почти вжавшись в дверь и держа вторую руку на ручке двери. Чтобы Марк не выдрал сигарету и чтобы Марк не выкинул Нейтана вместе с сигаретой из машины. Нейтану смешно от этих их высоких, доверительных отношений, и он уже, честно говоря, не видит не то что границ красноречия Марка, но и границ собственной истерики.
– Очевидно, в силу своего преклонного возраста, затрахать меня до смерти ты не способен, да? Как думаешь, можно насмерть подавиться членом? И ты в курсе, что тебе для сердца полезно гулять на свежем воздухе. Мы могли бы и пройтись эти… два квартала, – Нейтан бывает удивительно разговорчив, слишком часто, наверняка Марк бы предпочёл, чтобы функция «разговора» у Нейтана и вовсе была отключена. Стонать – да, пожалуйста, а лучше даже кричать, потому что скотч на губах заглушает звуки. Но разговаривать – это только для полноценных людей. Нейтан чуть ли не в самом деле ощущает, как яд горчит в горле, как желудочный сок просится снова наружу. Это всё слишком мерзко.
Академия выглядит почти уцелевшей. Всё не так плохо. Внутри пахнет морской тиной, сырой землёй и чем-то ещё – куда более гадким. И чем ближе они с Марком подходят к учительской, тем больше Нейтан убеждается, что воняет дорогим и безвкусным одеколоном Шона Прескотта. Нейтан прикрывает нос рукавом рубашки, вдыхая запах Марка. На секунду кажется, что идея надеть вещи Марка глупа и ужасна, что надо срочно что–то придумать, что надо сбежать и переодеться, потому что этот молчаливый акт протеста без сомнений привлечёт внимание Шона. Но ещё Нейтану кажется, что сегодня и так достаточно отвратительный день, и Шон не сможет его испортить ещё больше. Хотя… если подумать, то именно он этот день и испортил своим звонком Марку. Сука. Это придаёт смелости. Чуть-чуть. Хотя бы для того, чтобы не убежать, пока Марк на секунду теряет его из виду.
Марк заходит первым, здоровается с Шоном, затаскивает Нейтана в учительскую, и Нейтан смотрит недовольно, а потом ещё и плечами ведёт, когда чувствует прикосновение Марка к спине.
– Пошел нахер, – говорит Нейтан, отвечая сразу на все ультиматумы Марка, сразу на все капитуляции собственного сознания, сразу на все упрёки Шона. Шон открывает рот, и Нейтан добавляет. – Не вы, сэр, – машет рукой в сторону Шона, осмелел на чуть-чуть, вот и наслаждается, пока может. – Ты. Пошел ты нахер, – и кожу всё ещё жжёт от этого утешительного недоприкосновения к спине, и это ужасно, мерзко, это так же противоестественно, как если бы Нейтан сейчас подошёл к Шону и обнял его. Или хотя бы назвал отцом. Нейтана ломает, корёжит, выворачивает наизнанку в который раз за день, ему не хочется здесь находится, пистолет за поясом мешает, сковывает. Нейтан хочет пустить себе пулю в лоб и на этом закончить всю эту историю своим собственным хэппи эндом – он уверен, что миг избавления будет невероятен. Он привычно пропускает эту мысль мимо сознания, будто заранее знает, что она не приживётся, что он не сможет в этом оправдать своих же надежд. Разочаровать себя дважды за день – даже для Нейтана это перебор.
Нейтан видит, как ходят желваки у Шона, видит его презрительный взгляд на рубашку Марка, надетую на Нейтане, видит, как вздымается грудная клетка Шона, как он дышит разъярённо, просто ещё не успев сообразить, с чего ему стоит начать свою гневную тираду, и Нейтан знает, что нужно атаковать первым, чтобы не дать Шону разразиться в полную силу, знает, но, конечно же, не делает этого. Нейтан видит, как безучастен Марк, видит его, подпирающего дверь, точно хочет удостоверится, что обезьяны не повыпрыгивают из клетки. Марк молчит, а Шон начинает с предсказуемого:
Нейтан! – ох, ну, Нейтан, да, уже давно Нейтан. И звучит это как оскорбление, и Нейтан воспринимает это как оскорбление, и согласен быть оскорблённым. Всё их общение – это сплошь и рядом одни оскорбления. Нейтану думается, что он оскорбил Шона одним своим рождением. Нейтану думается, что, если он сейчас извиниться – тоже в оскорбительной манере, – Шон подумает, что всё как всегда, и тут же забудет о существовании сына, встреча с которым, между прочим, назначена чуть позже. Сейчас ведь просто не время для семейных нежностей. Но Нейтан не открывает рта даже для того, чтобы снова послать кого-нибудь нахер. Возможно, в этот раз Шона.
Объяснись, молодой человек! – пафоса в голосе столько, что можно, наверное, собирать и сдавать в качестве донорской помощи. Многим бы пригодился этот ценный дар, ведь не зря же Шон так культивирует свою манеру речи и манеру держаться. Это наверняка очень важно – обтекать пафосом, как жаренная индейка обтекает собственным соком. Только Нейтан и тут отребье и ничтожество – не впитал с молоком матери этот грёбанный пафос, не научился с пелёнок быть важной шишкой. Получалось быть только истеричкой. Нейтана сейчас это особенно веселит.
Нейтан стоит ровно между Шоном и Марком, и ему, честно говоря, не хочется приближаться ни к одному из них. Возвратиться к Марку означало бы опять вогнать себе в сердце, в лёгкие это острое, обжигающе холодное лезвие из льда, которое Марк натачивал каждым своим словом последний час. Подойти к отцу означало бы задохнуться от его головокружительно тошнотворного одеколона. Но Нейтан берёт себя в руки. Относительно. Ему нужно время и удачный момент. Он уверен, что ни Марк, ни Шон не шелохнуться с места, но ему вовсе не хочется видеть кого–то из них в этот момент.
Ты жалкий сосунок! – как Шон превращается из раздосадованного джентльмена в разъярённую свинью, Нейтан не замечает. Шон повышает голос – Нейтан тоже не замачает. И, когда это случилось, его не волнует, но судя по всему он уже пропустил несколько фраз Шона мимо ушей. И когда Шон подходит, чтобы с размаху влепить пощёчину, Нейтан тоже заметить не успевает. Он трёт щёку растеряно и пытается понять, что конкретно ему вменяют. Кажется, ничего сверхъестественного – невоспитанность, неблагодарность, да, кажется Нейтан что–то такое слышал. Мне насрать, думает он. Оставь голову, освежи истерику, мне насрать, сосунок, реши, что делать дальше. Нейтан выхватывает пистолет. И направляет его Шону меж глаз. Нейтан чувствует, как Марк доволен. Или хочет чувствовать. Нейтану кажется, что от Марка исходят вибрирующие волны, Нейтану кажется, что Марк должен сейчас, как удав заглотивший добычу, шевелить шкурой. Но Нейтан не на это решается, нет. Пусть сами разбираются во всём этом дерьме. Пусть сами наслаждаются своей злостью, своим безразличием. С Нейтана хватит.
– Спасибо, что заткнулся. Сэр, – Нейтан стоит слишком близко, намеренно не отходит от Шона. Отец не из тех, кто упустит возможность выхватить направленное на него оружие. Он не слабак, как Нейтан. Более того, Нейтан знает, как заставить его выхватить пистолет, знает, как заставить его даже выстрелить. Нейтан не такой уж дурак, как Шону хотелось бы думать.
– Я очень рад, что ты нанёс мне этот визит, – Нейтан улыбается. – Что соблаговолил поинтересоваться, как у меня дела, – Нейтан трясёт головой, чтобы убрать чёлку с лица, но волосы падают обратно, ряди влажные, только сейчас он понимает, что безбожно вспотел. – Мой день сегодня начался фантастическим оргазмом, – Шон закипает уже, краснеет, багровеет, трясётся, нервишки не к чёрту у них обоих. – И я рассчитывал ещё на один. Но ты буквально заставил Марка вытащить из меня член. Знаешь, у него падает от одного твоего имени на экране телефона. И это странно, потому что он переебал половину твоей семьи, должен был уже привыкнуть, – Нейтан в итоге поправляет непослушные пряди рукой, вторая рука как-то слишком уверенно держит пистолет, наверняка потому что Нейтан и не хочет стрелять. – И вот из-за тебя всё покатилось к чёрту. И мне кажется, что я сейчас даже не о сегодняшнем дне, сэр. А о том, что ты мог бы заставить мать убить меня ещё в утробе. Или хотя бы ты мог меня выкинуть из своей жизни, как и обещал. Но оказался слаб для этого, да? Что ж, это, наверное, лучше теста ДНК может подтвердить, кто из вас мой отец, – и этого достаточно, чтобы пистолет оказался у Шона в руках, чтобы он нажал на курок, не успев даже толком подумать о том, что делает. Больше, чем Нейтан не любил, когда его сравнивали с Шоном, только Шон не любил, когда ем указывали на сходство с Нейтаном. Только вот… кто ж знал, что он не сможет, блядь, прицелится с метрового расстояния. Выстрел оглушающий. Боль – сумасшедшая, но Нейтан, кажется, уже привык. Нейтан падает на пол, только и успевая ухватиться за шею. Кровь течёт, под пальцами жарко, невыносимо жарко, Нейтан улыбается, но улыбка стирается с лица, когда тяжелый ботинок Шона прилетает по почкам. Нейтан скрючивается ещё больше чисто инстинктивно, но и не думает двинуться с места, подставляясь под удары. Почти чувствуя уже всю эту эйфорию, о которой мечтал. Избавление, безмятежность, пусть как–то сами, без него, играют в свои игры. А у Нейтана есть дела поважнее. Он хочет снова услышать пение китов. Хочет снова почувствовать себя собой или кем-то другим. Хочет избавиться от всего того, что разрывает его на части сейчас. Он закрывает глаза, полностью погружаясь в это состояние предвкушения. Он отталкивает мысли о том, что это чёртова кровоточащая царапина его не прикончит. Он не хочет верить в это. Его надежда – по ту сторона света. Но темнота не приходит, и остаётся только ждать и верить.

Отредактировано Nathan Prescott (2018-01-15 02:48:45)

+1


Вы здесь » crossroyale » внутрифандомные эпизоды » твои руки теплы