crossroyale

Объявление



Прислушайся к себе. Какая музыка звучит у тебя внутри?
В бесконечности бессчётных вселенных мы все — разрозненные ноты и, лишь когда вместе, — мелодии. Удивительные. Разные. О чём твоя песнь? О чём бы ты хотел рассказать в ней? Если пожелаешь, здесь ты можешь сыграть всё, о чём тебе когда-либо мечталось, во снах или наяву, — а мы дадим тебе струны.
       
     

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossroyale » межфандомные эпизоды » First thought, best thought


First thought, best thought

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

- First thought, best thought -
http://i.imgur.com/aAjXzMr.jpg http://i.imgur.com/EADwjhn.jpg http://i.imgur.com/K6aMDnL.jpg
-  «Another lover hits the universe, the circle is broken» -

участники:
Lucien Carr & Proinsias Cassidy

время и место:
Нью-Йорк, 1943

сюжет:
Сороковые в разгаре, война гремит где-то по ту сторону Атлантики, а молодежь, имевшая счастье не пополнить ряды «потерянного поколения», отчаянно пытается хоть как-то найти себе место в свершающейся истории.
Лучшее место для начала любого поиска — бар.

[AVA]http://i.imgur.com/jNcJOPp.jpg[/AVA]

Отредактировано Proinsias Cassidy (2017-08-30 09:42:38)

+2

2

Они выгнали меня. Меня. Меня, черт возьми, выгнали из этого чертового паба с их чертовым темным пивом и совершенно отвратительными посетителями. Почему я, а не они, должен был пасть жертвой моральной коррупции, почему именно меня, позорно схватив за воротник пальто, вышвыривают из насквозь пропахшего сигаретным дымом и дешевым мылом помещения, предназначенного исключительно для сборища скота, с которого стригут рабочую силу? Уж не потому ли что я провинился в чем-то, выказал случайно свою вопиющую непринадлежность к целому классу усталых работяг, изо дня в день отдающих себя в жертву великой американской машине? Вот чем занимается изо дня в день долбестная Америка - штампует новых замечательных граждан на конвейере во имя Традиций, оставляет заботливо каждому из них место на кладбище и учит в пределах этого кладбища жить - маленькая коробка, два на два метра, проведи в ней всю жизнь и получишь бонус - тебя забудут сразу же после смерти, на могиле твоей построят новенький магазин сельхозтоваров для таких же, каким ты сам был когда-то, пока не стал гниющей, смердящей массой где-то под основанием здания. Получите и распишитесь, отныне вам доступны только самые узколобые собеседники и самые обыденные идеи, каждая из которых тщательно рассмотрена и одобрена высшим судом абсолютной монархии порядка и скуки, каждую из которых вы можете лицезреть в действии, наблюдая за городом из невзрачного серого окна, обрамленного зеленоватыми грязными занавесками. Поаплодируйте себе и вздохните с облегчением, потому что ничего иного вы никогда в своей жизни не увидите.
Конечно, таким подготовленным в жизни в серости и обыденности гражданам было тяжело лицезреть меня во всей красе - скорее всего, это и стало причиной моего поспешного вышвыривания оттуда [вышвыривания меня, отнюдь не самовышвыривания - я все еще хорошо помню сильную мужскую руку на воротнике своего пальто и пинок, однозначно говорящий о том, что ко мне относятся не иначе как к надоедливому возмутителю спокойствия, собаке, которая вместо кости требует внимание зрителей]. В ответ на пафосную речь о том, что я еще вернусь сюда вне зависимости от того, будут они готовы расширить свое сознание или нет, передо мной просто захлопнули дверь.
Ну и черт с ними. Пускай подавятся своей мнимой интеллектуальностью и банальными развлечениями. А я пойду пить в другое место.
Сегодня я был один. Напускное одиночество как попытка разобраться к себе - по Рембо, чтобы извратить душу и моральные ценности, дойти до края и, перешагнув через него, получить чистейший концентрат искусства, который будет единственным, что стоит воспринимать всерьез. Но я не собирался идти проторенными путями. Мне не нужна была компания вездесущего Дэйва, и я не был уверен, что сумею отвязаться от него, если он меня найдет. Так всегда происходило: я никак не мог от него отвязаться, на протяжении нескольких лет, он преследовал и преследовал меня, куда бы я не отправился, как бы далеко я ни зашел. В конце концов, я просто пришел к мысли, что он жить без меня не может - и это породило мысль о том, что это только его проблемы. Не мои, совершенно не мои, моей главной проблемой сейчас было Новое Видение. Проблемой и жизнью.
- “Поэт превращает себя в ясновидца длительным, безмерным и обдуманным “приведением в расстройство всех чувств”. Он идёт на любые формы любви, страдания, безумия. Он ищет сам себя. Он изнуряет себя всеми ядами, но всасывает их квинтэссенцию. Неизъяснимая мука, при которой он нуждается во всей своей вере, во всей сверхчеловеческой силе; он становится самым больным из всех, самым преступным, самым проклятым – и учёным из учёных! Ибо он достиг “неведомого”, - декламирую я, врываясь в первый попавшийся бар. - Тому, кто назовет автора этих строк, я оплачу пинту пива, того же, кто согласится с ними, я готов обеспечивать компанией вплоть до самого утра! Вот, допустим, вы, - подходя к стойке бара, я на одного из парней, за ней сидящих. - Опаснейший из маргиналов, в чьих глазах бурлит жажда приключений и стремление познать не себя, но мир - вот вы, хотите бесплатную пинту пива?
У меня нет сомнений в том, что он не сможет - по его лицу я вижу, что имя Артюра Рембо ему если и знакомо, то только из упоминаний о нем в чужих разговорах, который он мог слышать только проходя по улице ранним утром с головой, заполненной дымом и алкоголем. Нет у меня и сомнений в том, что хозяин сего благостного заведения отнюдь не будет рад моему монологу, но мне не могло наплевать на его мнение еще больше.
И все же одна маленькая призрачная, ускользающая надежда у меня была. Что он заинтересуется. Что ответит достойно, что мне не придется сейчас разворачиваться и продолжать свой путь по закоулкам разума и мира в одиночестве. В каждый момент времени может произойти что-то, что изменит твою жизнь и твое мировоззрение навсегда. Каждый человек, проходящий мимо, способен посеять в тебе зерно сомнения, которое потом вполне может вырасти в сорняк отрицания.

+2

3

Кессиди провел в Нью-Йорке уже двадцать лет, и каждый день заново влюблялся в этот гадюшник, в этот гигантский муравейник. Все здесь менялось стремительно — едва Кессиди освоился в бьющем жизнью городе и приноровился к дикому темпу жизни своей новой родины, как грянула Великая депрессия, и все покатилось в сраный ад. Для всех, кто рисковал сдохнуть с голоду или быть убитым бандитами, это именно адом и было. Для Кессиди же город превратился в сплошной аттракцион. Закончилась депрессия – началась война. Как оказалось, жизнь ужасно забавная, если тебе при этом нечего терять и нечего бояться.

Нью-Йорк блистал даже в годы войны. Каждый день Кессиди мысленно хлопал по плечу двадцатитрехлетнего себя за то, что тому хватило мозгов оставить богом забытую благословенную Ирландию и махнуть сюда. Каждый день, стоило только сделать радио чуть громче, доносились вести о боях, потерях, пустых попытках людей что-то изменить… Это все было чертовски далеко, не то что двадцать лет назад, когда свист пуль, грохот выстрелов и крики офицеров были повсюду, так, что не спрячешься. Пускай те, кому хочется поиграть в сражения и геройство, отправляются за океан и воюют в свое удовольствие.

Те, кто оставались в уютном болоте Большого Яблока, занимали Кессиди куда больше. Это были самые фантастические люди, которых он мог себе представить. Юные студенты Колумбийского университета и Городского колледжа, толпами шныряющие по барам, казались Кессиди каким-то отдельным народом, которому было насрать на реальность — их занимал какой-то свой, воображаемый мир и его важные, немыслимо важные проблемы. В то время как простые рабочие продолжали вытаскивать свои семьи с самого дна нищеты, эти мальчишки жили на широкую ногу, зарабатывая деньги, чтобы моментально их промотать. Кессиди такой подход к жизни разделял всей своей ирландской душой, в этом он чувствовал свое с ними родство. Их разговоры казались совсем сумбурными. Мальчишки сыпали именами и терминами, обсуждали все с самым важным видом, но после очередной бутылки бурбона вся важность с них слетала и они горланили песни, декларировали несвязные заумные стихи, стоя на столах и рискуя с них грохнуться. Прекрасный народ! Если их кто-то придумал — Кессиди готов был проставить тому пинту светлого, на большее все равно денег бы не хватило.

За пару лет Кессиди изучил все излюбленные места студентов, знавших о жизни больше всех на свете. Всех их, словно металлическую стружку к магниту, тянуло в Гарлем, и вечерами достаточно было зайти в любое заведение района, чтобы услышать жаркий спор толпы о влиянии поэзии Блейка на социальные устои. Знания Кессиди о Блейке и о социальных устоях, которые он расшатывал сто с хреном лет назад, стремились к нулю, но это было не важно. Из обрывков аргументов он складывал воедино собственную картину, этакого монстра Франкенштейна. После этого Кессиди направлялся прямиком в другой бар, слышал там ровно тот же спор и в тот же миг со знанием дела включался в беседу. Уникальные и неповторимые, никем не понятые и свободно мыслящие студенты черпали темы для обсуждения из одних и тех же лекций, чтобы потом разбрестись стайками по барам и неутомимо разглагольствовать за пинтой пива, бокалом виски или любой дряни, что была им по карману. Лучшее развлечение на вечер и для них, и для Кессиди!

Развлечение само догоняло его даже тогда, когда хотелось просто тихо надраться без особых приключений. Кессиди специально выбрал бар потише, стоящий в стороне от излюбленных улиц молодежи. Здесь народ был проще — как раз те самые работяги, разболтавшись с которыми можно было выведать, на какой стройке сейчас нужны лишние руки, да какая автостоянка недавно распрощалась со сторожем и ищет ему замену. И даже здесь, даже в этом спокойном баре, тишину разбил звонкий, вдохновенный спич студента. Половина сказанных им слов осталась для собравшихся выпивох просто пустым звуком. Студент подлетел к стойке, не прекращая молоть языком, и моментально пристал с расспросами к тому, кто оказался ближе всех. Он всей своей манерой держаться воплощал самые привлекательные черты этого поколения молодых американцев, к которому Кессиди питал необъяснимую слабость. Пареньку словно неудержимо хотелось получить от окружающих подтверждение простой истины: в этом заведении он самый умный, необычный и свободный. Подтверждение, которое бы отпечаталось фингалом под глазом на всю следующую неделю.

«Минуточку, он сказал, бесплатная пинта?»

Кессиди точно мог сказать, что в глазах мужика, к которому обратился студент, было ровно столько жажды приключений и самопознания, сколько у карпа, вытащенного из воды десять минут назад. Он сидел здесь уже больше трех часов, и даже на вопросы о работе отвечал односложными предложениями, не в силах даже послать собеседника.

«Я же слышал, точно слышал эту херню раньше…»

Решив не упускать возможность отхватить бесплатную выпивку, Кессиди наклонился вперед, почти ложась грудью на стойку, и повернулся в сторону студента, все еще с надеждой ждущего ответа. 

Рембо, — наугад выпалил он. Это имя первым пришло в голову, вместе с цитатой, почерпнутой в одной из бесчисленных подслушанных заумных перепалок, — «Жизнь — это фарс, который играют все», или что-то вроде того. Так, приятель?

[AVA]http://i.imgur.com/jNcJOPp.jpg[/AVA]

Отредактировано Proinsias Cassidy (2017-09-02 19:47:11)

+1

4

О Господи, Матерь блядская боже!
Чей-то достаточно вдохновленный обещанной пинтой пива голос взывает ко мне, называет единственно верный шифр на пути к моему сердцу - и протыкает его насквозь. Кто-то с дальнего угла барной стойки со знанием дела продолжает разговор, и разве я в том месте, которое мне показывает мое отнюдь не идеальное зрение? Разве я в баре для работяг и выпивох, где редко встретишь даже просто человеческую речь, не говоря уже о какой-нибудь достаточно осмысленной, не напоминавшей своим наречием стадо грязных баранов со свалявшейся шерстью, ожидающих своей очереди на чистку и плаху. Там из них аккуратно вынут душу, выпотрошат, повесят на просушку и, доведя до состояния полного одеревенения, примутся писать на них свои священные постулаты. И в этом месте я встречаю человека, с которым можно достойно поговорить? Я не верил своим глазам; ушам, впрочем, я не верил тоже, поэтому подлетел к говорившему мимо того, к кому обратился впервые (у меня не возникало сомнений в том, что он ничего не скажет в ответ; кажется, он даже не понял, что к нему кто-то обращался) и уселся на стул напротив.
- Люсьен Карр, - сначала говорю, и затем протягиваю руку, пожимаю мимоходом, хлопаю по плечу и переваливаюсь через стол, отыскивая глазами бармена. - Пинту пива этому джентльмену с поразительными знаниями в философии!
В мире нет ничего невозможного. Быть может, эта встреча впоследствии станет судьбоносной, быть может, это был первый и единственный шанс блеснуть знаниями, и это было случайным угадыванием, и больше он не сможет выдавить из себя ни слова - но я обязан был это проверить. Выглядел он как ирландец (всем известно, что у них лошадиные лица и бездонные желудки, когда дело касается алкоголя), но даже если он - типичный представитель рабочего класса, что с того? Неужели настоящий поэт нью-йоркских трущоб, выращенный на подножном корму Огдена Нэша и выжатого через трубочку концентрата разрешенных высочайшим судом морали и принципов поэтов, не сможет найти вдохновение в таком, казалось бы, невзрачном и ничего не стоящем человеке? Да это же настоящий вызов художнику, как сделать из ничего не значащего, невыразительного субъекта нечто, за чем пойдут миллионы, эдакое знамя для ищущих и ценителей свободы, ценителей настоящего искусства. Вечно тлеющее пламя во имя свободы от рамок, предрассудков и общепринятой морали, от всего того, что сковывает движения любого поэта, писателя, художника, скульптора, архитектора... Насколько же скучно работать и творить в пределах, навязанных обществом, как много смыслов теряется, как много идей пропадает втуе, и все ради того, чтобы ужать что-то глобальное в спичечный коробок, на который всем будет удобно смотреть.
- Рембо говорил, что мораль - это слабость мозгов, и потому каждый, кто живет в соответствии с ней, слушает свой "внутренний голос", являющийся ничем иным, как голосом прошлого поколения, голосом завистливых и жадных глупцов, которые в страхе, что их свергнут с трона, на который они с таким трудом взобрались, размахивая жирным от пива и постоянных закусок пузом, пытаются завлечь тех, кто действительно имеет талант и возможность сказать миру нечто важное, в немыслимые рамки. Рамки, которые душат творчество, а вовсе не развивают его, как принято считать.
На этом моменте моему собеседнику принесли пиво, и я на мгновение замолчал, очарованный поднимающимися ввысь по наполненному бокалу пузырьками.
- Уважаемый, повторите, пожалуйста, только на этот раз мне, - запоздало сказал я бармену. Странно, он ведь видел, что я остаюсь здесь (поразительно, даже после моей пылкой речи здесь никто не дернулся, чтобы выгнать меня; именно так я понимаю, что у бара действительно есть потенциал), мог бы и сам додуматься, что я не буду сидеть с пустыми руками. Нет, я, конечно, мог бы отнять кружку у своего собеседника, но какой в этом смысл, если он честно ее заслужил, а я в кои-то веки сдерживаю свои обещания? В конце концов, это и есть победа разума над негласными, но общепринятыми правилами - победа тела или духа, над этим стоит еще поразмыслить. Ведь все это было сказано лишь из-за одной пинты пива.

+1

5

Лучший способ расположить кого-то к себе — сказать то, что от тебя хотят услышать. Всегда работает! Вот и сейчас, Кессиди явно угадал с цитатой, потому что парниша ласточкой подлетел к нему, забыв обо всем. Подлетел, представился, и моментально отвлекся на заказ и продолжение монолога. Говорил он так театрально, будто репетировал каждую паузу и жест перед зеркалом часами.

Представляться сразу Кессиди не стал, решил не перебивать такой очаровательный порыв самолюбования. Просто пожал протянутую руку и обратился в слух, подмечая не столько общий смысл сказанного, сколько отдельные детали. Например, «Люсьен Карр» — это имя звучало как деньги. Да и его обладатель выглядел как отпрыск обеспеченной семейки, спускающий все выданные родителями финансы на бухло, бензедрин, книжки и дорогой табак, именно в такой последовательности. Впрочем, таких, как он, в университете толпилось по дюжине за доллар, ничего удивительного.

Говорил он потрясающе. Нес какую-то галиматью, оторванную от жизни, но с таким огнем, верой и упоением — заслушаешься! Было ли это действительно цитатой Рембо, или Люсьен выдумывал на ходу что-то в духе прочитанного, этого Кессиди сказать наверняка не мог: все равно в душе не ебал. Наверное, цитата. Господи, ну и херня вся их эта философия, зато как звучит красиво!

Кессиди придвинул к себе стакан честно заработанного вполне посильным трудом пива, которое чем-то так заворожило Люсьена, что тот даже заткнулся на мгновение. Что в нем такого необычного могло быть? Кессиди проверил — нет, муха в стакане не плавала.

«Рамки душат творчество»… — задумчиво повторил Кессиди, и отхлебнул за раз добрую четверть порции пива. — Была у моей матушки, дома, в Балбриггане, картина. Такая, знаешь, ничего особенного, заезжий художник пытался найти хоть что-то интересное для вдохновения, и забрел в наш квартал в поисках халявной жратвы и угла. Мы его пустили, а он нам за это всучил картину, Небольшую такую, с полем, лесом и прочей хренью. В толстенной рамке из крашеных деревяшек. Уродство жуткое, но маме нравилось. Так мы однажды с братом ту картину сшибли мячом со стены, и рама развалилась нахрен. Брат кинулся искать молоток и гвозди, а я картину-то поднял, присмотрелся к краям, которые рамкой закрыты были. А там, представляешь, псы ебутся!

Не ожидая от Люсьена какой-бы то ни было реакции, Кессиди жестом посигналил бармену. Тот коротко кивнул и потянулся за стаканами. Ах, милые воспоминания… Тот художник, как потом сложилось, оказался с ними в корпусе добровольцев, и грохнули его в первый же день восстания.

Маленькие такие, чтобы за рамку не выглядывали. И вот я подумал тогда, — продолжил-было Кессиди, но прервался, чтобы отхлебнуть еще из стремительно пустеющего стакана. — Подумал: «Вот это, блин, настоящий художник! Мать бы его из ружья застрелила, нарисуй он этих псов посреди поля, но никакие условности художника не остановят!». Видел бы ты, как хорошо были собаки прорисованы! Так-то. Искусство — оно же просто охуенное...

Бармен поставил перед ними заказанное Люсьеном пиво и два стакана виски. Вот, вот с этим уже можно и про философию говорить, и про что угодно! А то все пиво да пиво...

В общем, пиво потом допьем, а сейчас давай-ка дернем за культуру, — предложил Кессиди, придвигая один из стаканов к Люсьену. И только тогда вспомнил, что так и забыл представиться. — Я Кессиди, кстати.

[AVA]http://i.imgur.com/jNcJOPp.jpg[/AVA]

Отредактировано Proinsias Cassidy (2017-09-13 18:42:04)

+2


Вы здесь » crossroyale » межфандомные эпизоды » First thought, best thought